У Вадима сейчас был такой же взгляд.
А еще мне вспомнилось как год назад у себя во дворе мы все, кому весной предстояло идти в армию, выделывались друг перед другом. С восторженным хвастовством мы описывали друг другу сказочные картины того, как мы придя в казарму станем гонять дедов. Ликуя от своей не знающей преград решительности, мы перечисляли кому и сколько раз дадим в глаз, а кому — по шее. Мы тогда вообще никого не боялись, находясь в своем привычном кругу. Нам и в самом деле казалось, что дедовщина немедленно кончится с нашим призывом, едва только мы шагнем за ворота военного городка. Мы на полном серьезе верили, что сможем показать себя волевыми мужиками, которые не позволят унижать себя. Год назад мы действительно были красивыми, гордыми, смелыми, готовыми к подвигам и большим делам. Наши будущие деды казались нам жалкими сявками рядом с нами потому, что мы были достойные пацаны, выросшие на улице и живущие по ее законам. У всех уже были приводы в милицию, а половина из нас стояла на учете в "детской комнате".
В нас говорила храбрость незнания.
Мы не боялись того, чего не знали и о чем не имели никакого представления. Об армии и о дедовщине мы судили по веселым рассказам отслуживших старших пацанов, и слушая эти рассказы мы недоумевали: зачем нужно было ползать под кроватями или спрашивать у обыкновенного выключателя разрешения "рубануть его по фазе"? Год назад по своему мировосприятию мы в сущности мало чем отличались от детсадовских глупых ребятишек, которые сидя в песочнице бахвалятся друг перед другом: "а я Бармалея не боюсь!", "а я Бабу Ягу нисколечко не боюсь", "а я Кощею как дам по башке!".
Столкнувшись с Системой мы не просто ничего не смогли ей противопоставить, мы не решились даже попытаться пойти против нее. Мы оказались совершенно не готовыми к знакомству с ней и Система просто раздавила каждого из нас, не заметив и не разбирая кто именно попался ей под каток.
Начать хотя бы с того, что в армии никого не интересует какой хороший ты был на гражданке и какие у тебя крутые друзья. Придя в роту ты никого в ней не удивишь и не напугаешь своими охотничьими рассказами о том, как ты в страхе держал свой город, деревню, аул или кишлак. Вместо того, чтобы восхищенно всплеснуть руками и зааплодировать, тебе сунут в руки тряпку и молча укажут на полы — вот твое место. И весь следующий год именно это и будет твое место, где ползая на карачках ты будешь вытирать слезы мокрой половой тряпкой. И тебе нечего будет против этого возразить, потому, что некому будет возражать: у тебя не будет конкретного оппонента, которому ты сможешь изложить свою точку зрения или набить морду. Против тебя выступит не кто-то один, а сразу два призыва. И армия — не ристалище и рыцарских турниров тут устраивать не будут. Твое несогласие с Системой из тебя ногами будут выколачивать человек шесть старшего призыва и никто не придет тебе на выручку. Твои однопризывники, с которыми ты пил водку в поезде и которые чуть на крови не клялись "держаться вместе", твои же собственные товарищи будут просто безучастно смотреть как тебя метелят между железных кроватей и тихо радоваться тому, что сегодня досталось не им.
Мне стало жалко Вадима: ему было хуже, чем нам. Наше собственное духовенство было не сахар, а его призыв в разведроте вообще гоняли как помойных котов.
— А чего ты тут бродишь? — спросил я Вадима.
— Деды послали сгуху рожать.
Я посмотрел на Тихона. Тихон в сою очередь посмотрел на меня и на Нурика. Нурик, поняв, что от него ждут одобрения, сказал "Цх" и Тихон полез в свою "таблетку" за банкой сгухи для Вадима.
Нехорошо будет, если нашего однопризывника забьют разбушлатившиеся деды-разведчики из-за какой-то паршивой банки сгущенного молока. Разве можно убивать человека из-за продуктов?
Вадим взял банку и в его глазах появилось что-то человеческое, похожее на благодарность. Он ушел, засунув банку за пазуху, а я подумал, что пожалуй слишком задержался и что за это время я мог бы уже насобирать телегу этих аккумуляторов.
"Не стоит забивать болт на службу так откровенно да еще и на операции. Не поймут. Могу и нарваться".
Я вернулся к пятой роте, где меня никто не ждал и о моем отсутствии не скучал. Бобыльков лежал на том же матрасе только на другом боку и в компании своего замполита. Они вдвоем смотрели как экипаж командирской машины готовит на костре ужин.
— Готово, товарищ старший лейтенант, — доложил кашевар.
— Связиста покормите сначала, — лениво отозвался ротный, — сами мы всегда успеем.
Я не был голоден, но то, что мне положено, взял и съел. Зачем отказываться от своего? В другой раз могут и не предложить.