Нурик вырулил и наш бэтээр занял свое место в батальоне. Справа и слева, спереди и сзади наш бэтээр окружили бэтээры других экипажей.
— Ночуем здесь, — сказал Поляков, снимая с головы шлемофон, — приказ комбата.
Я прикинул: КАМАЗов примерно шестьдесят. Разгружать их будут максимум человек сто, потому, что остальные или заняты по службе или им не положено. Значит, на пять человек приходится по три КАМАЗа. Да еще и перекурить надо, потому, что в армии самая маленькая работа начинается с большого перекура. Следовательно, верных четыре часа колонна будет разгружаться. При таком раскладе мы в полк засветло вернуться не успеваем, поэтому, комбат благоразумно отдал распоряжение готовиться к ночевке в Шибиргане и хорошо, что мы получили сухпай. С голоду точно не умрем.
Вскоре возле бэтээров взвились синие дымки костров. Но котловом довольствии в
первом батальоне мы не стояли и хозяева, благодарные нам за проводку колонны, кормить горячей пищей нас не собирались. О себе нужно было позаботиться самим и экипажи развели костры для приготовления обеда. Полтава с Женьком уже колдовали метрах в трех от нашей ласточки. Женек вырыл ямку и развел костер, а Полтава вытряхивал в казан содержимое банок. К гречневой каше он присовокупил пару банок тушенки и от казана повалил такой умопомрачительный запах мяса и специй, что у меня заурчало в животе. Я проголодался. И все проголодались, так как с ночи мы были на ногах, а завтрак в пути предусмотрен не был. Через полчаса после того, как колонна остановилась возле завода, Женек позвал нас обедать. За всей этой суматохой никто не заметил, куда подевался Нурик. Поставив бэтээр в ряд, он свинтил по-тихому, никому ничего не сказав. Обедать мы сели вчетвером: я, Женек, Полтава и Кравцов. Женек по быстрому наложил каждому в синюю гетинаксовую тарелку ароматную кашу с тушенкой и положил на плащ-палатку две буханки мягкого белого хлеба. Другого хлеба в полку не пекли: только белый и только мягкий. От буханки каждый волен был отламывать сколько ему заблагорассудится.
— Нурику оставил? — забеспокоился Кравцов.
— Обижаешь, Сань, — Женек приподнял картонку, которой он прикрыл казан и
показал, что внутри осталось каши по крайней мере на двоих.
Поигрывая богатырскими мускулами подошел капитан Поляков.
— Обедаете? — капитан достал ложку из кармана и сел на корточки рядом с нами, -
накидай-ка мне тарелочку.
Женек нерешительно посмотрел на нас и уже, было, откинул картонку, но тут слово вставил Кравцов:
— Товарищ капитан, вы сухпай получали?
— Конечно получал, — удивился Поляков, — вон он, в машине лежит. Берите,
пользуйтесь.
— А раз получали, товарищ капитан, то и ешьте свой сухпай, — заключил Кравцов.
— Вы что, парни, — Поляков еще надеялся превратить разговор в шутку, — казенной
каши для капитана пожалели?
— Зря вы это говорите, товарищ капитан, — тихо, но твердо возразил Полтава, -
каши нам, конечно, не жалко, но с нами из одного котелка вы кушать не будете.
Поляков поднялся на ноги
— Это ваше окончательное решение? — ноздри капитана трепетали от гнева, подбородок дрожал. Кажется, будь его воля, он бы переубивал всех нас за перенесенное унижение.