Наглого и самоуверенного.
— Мордва есть? — вместо ответа я сам задал часовому вопрос, причем слово "есть"
произнес с противной гнусавостью, той самой с которой черпаки разговаривают с молодыми. Вот так: "мордва йэст?"
Часовой посмотрел на меня с недоверием:
— А ты что? Мордвин?
Я, сообразив, что ни деда, ни дембеля, под грибок скорее всего никто не поставит,
подстегнул скакуна своей наглости:
— Оу, военный! Тебя волнует: кто я, откуда? Тебя спросили: "мордва есть?".
Часовой еще раз посмотрел на меня и, вероятно, решив, что простой дух так
борзеть да еще и в чужой роте не посмеет под страхом жестокой расправы, отнес меня к черпаческому сословию: этим можно все, черпаки — самый наглый в полку народ.
— Колян! — крикнул часовой куда-то за вагончик, — скажи Воце, к нему земляк
пришел.
С одной короткой фразы часового я узнал о земляке больше, чем если бы целый час листал его личное дело.
Во-первых, мой земляк явно старослужащий, потому, что если бы он был дух, то часовой построил бы фразу по-другому: "Колян, позови такого-то". Во-вторых, моего земляка в роте уважают и выделяют из числа всех остальных. Если бы это было не так, то часовой крикнул бы фамилию Воцы. А тут ему достаточно было сказать только имя для того, чтобы невидимый Колян сразу понял о ком идет речь и не спутал его еще с парой других Вовчиков. В-третьих, к моему земляку в роте относятся хорошо, потому, что часовой просто мог указать рукой направление и сказать: "вон там посмотри". Вместо этого, он попросил Коляна сказать, чтобы дорогой земляк уважаемого Воцы не плутал по позиции в напрасных поисках. В-четвертых, часовой крикнул Коляну, что бы тот не позвал Воцу, а только сказал ему, что пришел его земляк. А уважаемый Воца пусть сам решает: выходить ему или нет. Может он как раз сейчас сильно занят и никак не может уделить мне внимание. Настроение мое улучшилось и пришпоренная наглость совсем закусила удила: обзавестись таким земляком было совсем недурно. На часового я посмотрел как на пустое место.
Оповещенный Коляном о прибытии дорогого гостя из-за вагончика к грибку вышел пацан чуть постарше меня. Не смотря на зиму, одет он был в линялую хэбэшку, а на голове его была панама.
"Дембель", — догадался я, — "Февральский".
У пацана было широкое простое лицо и спокойный внимательный взгляд. По посадке головы, по манере говорить и держать себя сразу было видно, что передо мной человек хорошо знающий себе цену, который любому поправит арифмометр, если тот обсчитается в оценке. Воца был на полголовы ниже меня, но в плечах был пошире не то, что Кравцова, но и бугая Полякова.
— Ты, что ли, мордвин? — спокойно, без радости спросил он меня.
— Я, — мне стало неловко, что я позволил себе отвлечь от дела такого серьезного
человека.
— Ну, здравствуй, брат, — Воца протянул мне руку и, обняв меня, поочередно
приложился своими щеками к моим, — пойдем.
Он положил мне руку на плечо и повел за вагончик на позицию. За вагончиком не было ничего интересного на чем взгляд мог бы задержаться больше, чем на минуту: стоял второй такой же вагончик, который я видел еще со своего бэтээра, стояла крохотная, два на два размером, столовая для офицеров и прапорщиков роты, за ней был выкопан крохотный же бассейн, прямо стояла мазанка солдатской столовой, направо были вырыты три землянки. Воца повел меня в среднюю.
— Сегодня пацана на дембель провожаем, — пояснил он мне, — Саню Пантоцида.
Что такое пантоцид я уже знал. Это такие таблетки для обеззараживания воды. Две
таблетки на фляжку — и можно пить. А если развести эти таблетки в небольшом количестве воды, то полученной белой жижей очень удобно клеймить хэбэшки и панамы: хлорка, она хлорка и есть. Хоть в таблетках, хоть в мешках.
— А тебе когда? — спросил я Воцу, спускаясь за ним в землянку.
— Мне-то? — обернулся он ко мне, — мне еще пахать и пахать. Через год. Пацаны,
ко мне земляк пришел.
Последние слова он сказал куда-то вглубь землянки.
— О-о-о-о! — восторженно проревел десяток глоток из темноты, — к Воце земяля пришел! О-о-о-о!
Я как-то немного оробел от такого приема. Мы с земляком, остановившись в дверях, загородили свет, поэтому, я не сразу смог разглядеть интерьер темной землянки, в которой не горела даже лампочка. Прямо от двери в глубь помещения вел неширокий проход длиной метров восемь. С левой руки была стена, в которую были вмурованы несколько снарядных ящиков, заменявшие пирамиды. Справа стоял ряд двухъярусных кроватей. Заправленные темно-синими одеялами постели скрадывали тот немногий свет, который еще пробивался сверху поверх наших плеч. Конец ряда тонул уже в полной темноте. В этом дальнем конце, на двух крайних кроватях сидело человек десять пацанов и оттуда шел веселый гомон и несло дрожжами. Рота провожала дембеля как положено, с бражкой.