— Стой. Кругом.
Карантин остановился и развернулся. Молодые стали нервничать.
"Нервничаете?", — у меня улучшилось настроение, — "Теперь, ребята, посмотрим чей характер крепче. Это только начало. Вы еще не знаете что я для вас приготовил на сладкое".
— Шагом марш.
Карантин с левой ноги начал движение и на этот раз топот ног был более менее слаженный. Молодые то и дело посматривали на меня недобрым взглядом. Я снова дал им пройти сорок метров, остановил и во второй раз вернул их к модулю.
Учить так учить.
— На исходную.
Карантин остановился, постоял немного, а потом послушно развернулся и пошел на исходную.
"А куда вы денетесь с подводной-то лодки?", — удовлетворенно подметил я.
— Равняйсь.
— Смирно.
— Шагом — марш!
Рота дружно шагнула, вымещая сапогами по бетону свою злость на меня. Я опять посмотрел на часы: много, еще очень много времени оставалось до развода. Сорок минут с копейками.
На этот раз я позволил карантину дойти до столовой. Из дверей вышли пообедавшие Панов и Рахимов. Мне оставалось подать команду, которую от меня ждали: "налево, справа в колонну по одному в столовую шагом марш".
— Там тебя Рыжий дожидается, — вытирая рот сообщил мне Серега.
— Некогда, Серый, — с напускной грустью в голосе пожаловался я на жизнь, — молодые совсем ходить строем не умеют.
— Как — не умеют? — подыграл мне Панов, — Не умеют, значит будут тренироваться.
— Рота, кругом, — печально скомандовал я, — на исходную бегом. Марш!
Карантин стоял, не веря такой жестокости: их практически гнали от накрытых столов.
— Кому стоим?! — пришел мне на помощь Рахимов, — Команду не слушаль? Бегом на исходний!
Вид у Рахима был злой. Никаких сомнений не возникало, что сейчас он кого-нибудь, того кто поближе, двинет в ухо. Хорошо, если сам двинет, а то еще позовет своих земляков, которых у него половина полка и тогда уж полковое чурбаньё…
Карантин развернулся и потрусил обратно к модулю ремроты. Сержантский состав не спеша пошел следом.
И снова, как по прописи:
— Равняйсь
— Отставить
— Равняйсь.
— Отставить.
— Равняйсь.
— Смирно
— Отставить.
Меня перебили:
— Ну, хватит уже, товарищ сержант. Мы так в столовую опоздаем, — я не успел заметить кто это сказал из глубины строя.
Да мне и не интересно было кто именно вякнул "из толпы". Меня перебили! Перебили меня! Без пяти минут черпака Советской Армии. Меня, целого младшего сержанта Сухопутных войск перебивает какой-то сопливый салабон, который еще не успел выкакать мамины пирожки! Какой-то урод, чье дело только молчать, слушать и исполнять, осмелился подать голос. Да откуда? Из строя! Из строя, где нельзя даже перешептываться, какой-то козел, стоящий на ступени эволюции между сперматозоидом и улиткой, решился пойти поперек Господа Бога своего.
Трудно подобрать стихийное бедствие, страшнее разгневанного сержанта!
— Рота! Вспышка слева!
Никто не шелохнулся.
— По команде вспышка слева, военнослужащий ложится на землю ногами к эпицентру взрыва и прикрывает голову руками, — пояснил я.
— А ну, уроды! — снова мне на помощь пришел Рахимов.
Карантин вздыхая стал ложиться на землю.
"Может, они думают, что на этом закончилось?", — я дождался пока последний ляжет на землю носом вниз и закроет голову руками, — "Нет уж: ломать, так ломать. Я не стану доискиваться кто крикнул слова, но от своих соседей он не скроется. После ужина его свои же пацаны накажут. Заодно будет наукой для всех, что разговаривать в строю нельзя, а возражать сержанту — вообще смертельно опасно".
— На рубеж пятидесяти метров… Ползком… Марш! — я подал команду и Рахим с Серегой, поняв, что я "ломаю" роту, принялись подбадривать лежащих пинками.
Сейчас я хотел, чтобы все молодые перепачкались как можно сильнее. Чтобы когда я их поднял они походили на чмориков в грязных хэбэшках и с перепачканными руками и лицами. В умывальник я их точно не поведу. Я приведу их в столовую такими как есть, как стадо поросят.
— Воздух! — мне подумалось, что перепачкав спереди, хлопчиков для симметрии нужно обвалять и со спины, — По команде "Воздух!" военнослужащий переворачивается на спину и готовится вести огонь по воздушным целям.
Поваляв карантин еще минут десять в пыли, я поднял его и повел в столовую. Теперь я был доволен строевым шагом — молодые топали что было дури.
А еще я был доволен, что унизил полторы сотни духов в их собственных глазах. Я никого не ударил. Я даже не повысил на них голос. Я не сказал ни одного слова, которого нельзя было бы найти в Уставе.