И однако я втоптал их в эту пыль, которую они собирали своими животами и спинами!
Можно считать, что нужный контакт с вверенным подразделением был установлен.
На разводе Плащов, осмотрев грязный с ног до головы карантин, спросил:
— А чего это они у вас какие-то… измученные?
— Строевой подготовкой занимались, товарищ старший лейтенант, — пояснил я.
— А-а, — протянул Плащов, — ну тогда понятно. Рота, становись!
Рыжий, осклабившись, прошептал мне в ухо:
— Ну ты и зверь.
— Да иди ты, — отмахнулся я от него, — сам что ли лучше меня?
Рыжий промолчал. Он был не лучше меня.
10. Волки и овцы
Никогда за десять месяцев службы я не просыпался в таком хорошем настроении, как на следующее утро. Все мои предыдущие пробуждения неизменно были возвращением к грубой реальности из уютного тепла моих снов и солдатской постели. А сегодня…
А сегодня дневальный поднял сержантский состав за пятнадцать минут до общего подъема, мы не торопясь оделись, застелили постели и собрались на центральном проходе, ожидая, пока минутная стрелка доползет до цифры 12.
— Давай, — кивнул я дневальному.
— Рота, подъем! — деревенским петушком молодой с тумбочки возвестил о начале нового дня.
— Рота, подъем! — гаркнул Рыжий, — Сорок пять секунд! Время пошло.
Молодые бодренько стали вскакивать с коек и натягивать на себя форму.
— Выходи строиться на зарядку! — веселился Рыжий, — Форма одежды номер три.
На одной из кроватей спокойно продолжал спать молодой воин, не обращая внимание на суматоху, поднявшуюся в модуле. К нему подскочил Рахим:
— Кому спишь, козла хлебанний?! Подъем быля?
Рахим схватился за край матраса и перевернул его вместе с перепуганным духом на пол. Дух шлёпнулся, но тут же вскочил весь перепуганный и судорожно стал одеваться.
— Живее, живее, мальчики, — вдоль прохода прохаживался Панов, подгоняя
молодых кого пинком, кого затрещиной.
Через две минуты невыспавшийся и хмурый карантин стоял перед модулем ремроты, беспрекословно готовый к новым мукам, которые подготовили для них Внутренний распорядок и товарищи младшие сержанты. Я с удовольствием сейчас смотрел с крыльца на молодняк внизу и был удовлетворен его моральным состоянием и внешним видом. Они сейчас уже не были той гомонящей полувоенной толпой, которую старший прапорщик Мусин подвел к ремроте. Сейчас они отдаленно напоминали эмбрион воинского коллектива и уже можно приступать к сколачиванию самого воинского коллектива, основанного на чувстве товарищества и взаимовыручке, то есть тех самых чувствах, которые легче всего рождаются в молодых воинах в процессе совместной встрёпки всего призыва. Моральное состояние карантина было подавленным, внешний вид — жалким. С вверенным подразделением был не только установлен нужный контакт, но и найден общий язык и установлены необходимые взаимоотношения: мы их наклоняем, они — прогибаются.
Вчера после развода Плащов раскидал молодое пополнение по взводам. В каждом оказалось по тридцать четыре человека. Сержанты переписали на бумажку фамилии своих подчиненных, после чего посадили в Ленкомнату самого умного на вид духа переписывать фамилии с четырех листков в сводный список для вечерней поверки. Для остальных после развода и до ужина была устроена строевая подготовка, после ужина, для лучшего усвоения толстолобика в томате — чистка оружия, а перед сном вечерняя прогулка. Полтораста человек строем ходили по плацу мимо штаба туда и обратно и учили ротную песню:
Россия! Любимая моя,
Родные березки тополя.
Как дорога ты
Для солдата
Родная русская земля.
Песня выходила тем более душевной, потому, что половина роты призывалась из Средней Азии. Чумазые чурки ломая язык о трудную фонетику русского языка старательно мычали.
"Русский язык тоже будем учить".
А как его не учить? Как еще солдат может понимать и передавать приказы командира? И традиционное чурбанское "до года не понимаю, после года — не положено" тут не пролезет. Русский язык после карантина будут знать все в пределах гимназического курса. В этом я тут же себе и поклялся.
У меня был пример перед глазами. Черт ее знает как в нашу славянскую учебку связи попал Карягдиев. Может, папка с его личным делом упала со стола и поднятая была положена в стопку личных дел второй учебной роты связи невнимательным дивизионным штабистом, но Карягдиев попал в нашу учебную роту и тут же прославился тремя своими достоинствами. Первое — он был узбек. Единственный узбек, среди двухсот славян и мусульман Поволжья — считай, тех же славян, ибо и татары, и башкиры, и многие другие народы, живущие между Волгой и Уралом давно обрусели и часто они даже более русские, нежели отдельные позорные представители титульной нации государства российского. Второе — у него на одной ноге было шесть пальцев, что обнаружилось еще до получения формы, в бане. Ни у кого из нас не было шести пальцев ни на руке, ни на ноге, и это обстоятельство тоже выделило Карягдиева из толпы. Мы поняли, что он феномен, а не такой как мы. Третье и главное — он не умел говорить по-русски. Ни говорить, ни писать, ни даже понимать. Ни слова! Это нас удивило и восхитило, потому, что все остальные по-русски говорили с рождения и даже знали такие слова, которые не во всех словарях можно найти. Отцы-командиры пробившись с ним и так и сяк и убедившись, что узбек не тупит, а действительно не знает "великого и могучего", отступились и махнули на него рукой. Ротный по совету старшины решил его назначить вечным дневальным по чаеварке и сгнил бы парень без военного образования в дневальных да кочегарах, но на его счастье, скорее на беду, замкомвзвода ему достался сержант Погосян. Не смотря на свою характерную фамилию, Гарик Погосян был армянином не большим, чем я или вы. Он родился в хорошем северном городе Кирово-Чепецке, закончил там школу и техникум, успел там же поработать и жениться, и из Кирова-Чепецка был призван на действительную военную службу. К моменту нашего прихода в роту Гарик отслужил полтора года и стоял для нас, духов, на недосягаемой высоте, на закрытой облаками от дерзких взоров простых смертных вершине Олимпа. Если бы Гарик был просто мастер спорта по классической борьбе, то это для Карягдиева было бы полбеды. Но сержант Погосян, отслужив в учебке полгода курсантом, еще год командиром отделения и отправив в войска два выпуска младших сержантов, которых сам же и выдрочил, под конец службы от нечего делать обнаружил у себя незаурядный педагогический талант. Обнаружив в себе одном этакий коктейль из Макаренко, Ушинского и Песталоцци, Гарик решил, что он непременно научит Корягу разговаривать.