— Э-э-э, мужики, — залопотал он в испуге, — вы чего?!
— Руль держи!!! — заорали мы в один голос
КАМАЗ по серпантину выезжал на обрыв.
11. Двадцать третье Февраля
Так и покатила жизнь как по писанному: в шесть подъем, зарядка, туалет, завтрак, развод. После развода — занятия, обед, чистка оружия, политподготовка, написание писем на родину, ужин, фильм, поверка, отбой. Через три дня молодые втянулись в ритм, а сержантам и втягиваться не было необходимости. Рыжий последние месяцы спал не больше моего: как молодой сержант он вместе со мной через сутки летал в наряды и ежедневно мы с ним сталкивались на разводе, на докладах в штабе и в столовой. Он тоже недосыпал, поэтому восьмичасовой сон был для нас как праздник. Кроме догляда за молодыми у нас не было иных обязанностей, а молодые хлопот нам не доставляли. С первых же часов своего пребывания в полку они были приведены к нормальному бою и слушались команды быстро и четко. Занятия по огневой и тактике проводил Плащов, а мы, как четыре овчарки вокруг овечьей отары, крутились вокруг молодых, наблюдая, чтобы кто-нибудь из них с дуру не пристрелил соседа. Меня всякий раз охватывало беспокойство, когда Плащов начинал отрабатывать действия мотострелкового взвода в наступлении с боевыми стрельбами. Я бегал сзади цепи своего взвода и следил, чтобы направление стрельбы духи выбирали строго перпендикулярно линии цепи. Оленям, отклоняющим свой автомат от воображаемого перпендикуляра, я выписывал пендалей, выводил из строя, отбирал автомат и заставлял отжиматься до потери сил. Пока носом в гравий не уткнутся.
Метод воспитания не самый гуманный, зато все остались живы-здоровы, никто не угодил ни в "Черный тюльпан", ни под трибунал. Одного уронишь на землю, вываляешь в пыли — остальные тридцать человек, не желая для себя такой же участи, делают правильные выводы: и автоматами не играют, и на предохранитель ставить не забывают. Во всяком случае, за время карантина никто никого не подстрелил.
Если кто не понял, поясню.
Сто тридцать шесть молодых и веселых придурков ежедневно получают автоматы и боевые патроны к ним. Автомат это такая игрушка: скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, вставляешь магазин, снимаешь с предохранителя, отводишь затворную раму назад, резко отпускаешь ее, нажимаешь на спусковой крючок и… через три секунды тридцать стальных сердечников в латунной оболочке как злые гарпии со сверхзвуковой скоростью понеслись искать свою жертву. Пользоваться автоматами молодые толком еще не умеют. Мозгов в черепушках — как у птеродактилей. Несколько часов сто тридцать шесть человек владеют боевым оружием, из которого им ужасно хочется пострелять и даже не важно, куда и в кого, лишь бы нажать на спусковой крючок и услышать треск очереди. Чем длиннее очередь, тем для них интереснее. Слово "Смерть!" они не понимают и понимать не хотят. Думают, что это игра такая. Попал в соседа, тот упал, а потом встал, отряхнулся и пошел как ни в чем ни бывало. Всё, о чем они думают, присоединяя магазин к автомату — "Дайте пострелять". О необходимости и последствиях стрельбы из ста тридцати шести человек не задумывается никто. Нас — четыре сержанта и один офицер. Всего пятеро. Пять человек, хоть они разорвись на две половинки, не смогут удержать в поле зрения полторы сотни юных идиотов, каждому из которых интересно обязательно повертеть автомат в руках. Следовательно, грамотному обращению с оружием каждого молодого воина быстрее и разумнее приучать на уровне условного рефлекса: отвел автомат в сторону — получил поджопник. После этого всякий раз как только интернационалист будет брать в руки оружие, его же собственный копчик, помнящий сержантские пинки, обеспокоено спросит: "А ты на предохранитель поставил? Не досылай патрон в патронник! Повесь автомат за спину".
И был момент нашего с Рыжим триумфа!..
Даже пожалел, что на мне не было белого фрака, манишки, бабочки и лакированных туфель. Никогда и нигде ни один великий пианист в мире не купался в таком глубоком океане восхищения.
Точно так же как и в "сержантском" карантине обед привезли прямо на полигон в больших зеленых термосах. Молодняк, нагулявший аппетит, жадно наваливался на горячую пищу. Из четырех сержантов рыжим был только один, а голодовку не объявлял никто. Поэтому, прежде, чем допустить молодых до раздачи пищи, мы потребовали себе все, что нам положено: борщ "со дна пожиже", побольше тушенки, кашу пусть духи хавают, а в компот по жмене сахара. Отныне и до дембеля будет только так: сначала кушаем мы, как старший призыв, потом мы позволяем утолить голод молодым, чем Бог послал и тем, что от нас осталось. И никому не надо напоминать, чтобы нам оставили в тарелках — без нас духи вообще есть не имеют права.