Уважение людей к человеку начинается с уважения человека к себе. А уважение человека к себе начинается с малейшего: побриться, почистить зубы, одеться в чистое и выглядеть молодцевато.
Это были уже не те духи, которых мы приняли чуть больше недели назад. Это уже были солдаты, приученные к жесткому распорядку и натасканные на занятиях по тактике, огневой и горной подготовке. А сейчас, когда они стояли почти нарядные и видели вокруг себя таких же нарядных товарищей, в них рождалось новое чувство — чувство гордости за свой строй и за свое место в этом строю. Никакие цацки и аксельбанты не могли бы украсить их больше, чем украшал их блеск собственных глаз.
Вот этого блеска, вот этого осознанного и умного взгляда хорошо дрессированной овчарки мы и добивались от них.
Когда при подходе к столовой я скомандовал "Рота!", то чуть не присел от неожиданности: карантин и без того гулко печатающий строевой шаг, выдал три мощных единых удара по бетону. Как из пушки шарахнули.
Ничего не скажешь — коллектив!
Так как карантину положено выходить на полковые построения первым, то на плацу еще никого, кроме Плащова не было. Всегда опрятно одетый, сейчас он буквально блестел и светился, насколько блестеть и светиться позволяла новенькая эксперементалка и белоснежная подшива. Совершая подход к начальнику, рота буцкнула последние пять шагов строевым от души и Рахимов, который вел молодых, доложил старлею о прибытии вверенного ему подразделения. Плащов, последний раз видел наших молодых вчера вечером далеко не в таком бравом виде, но сержантских трудов не оценил, а свое удивление скрыл командой:
— Сержанты — в первую шеренгу.
Мы перестроились и минуты через три на плац стали строем выходить подразделения, а на середину плаца из штаба вынесли стол, покрытый кумачом. Помдеж прикреплял к тросам флагштока новенький флаг СССР.
Через десять минут весь полк стоял на плацу. Последним, как и положено дембелю Советской Армии, пришел начальник карантина капитан Овечкин. При его появлении распахнулись рты не только у наших духов, но и у нас, и даже у Плащова.
Старый Капитан был трезв, выбрит и благоухал одеколоном посильнее Плащова. На нем было чистое хэбэ и летние офицерские туфли — тоже чистые.
Но главное…
То, чего я никак не ожидал на нем увидеть…
То, что поразило меня сильнее всего…
То, что сразу же объяснило все поведение Овечкина и все его отношение к службе…
На его пусть неновой но чистой хэбэшке справа горели на утреннем солнце два бордовых ордена Красной Звезды, серебристо-голубой "За службу в Вооруженных Силах СССР", а слева висела медаль За Отвагу и две юбилейные медальки!
"Вот это Овечкин! Вот это красавец!", — восхитился я капитаном.
Слов у меня не было. Я переглянулся с остальными сержантами — Овечкин "приколотил" всех.
Сам же Овечкин, поздоровавшись с Плащовым, без слов занял свое место справа от колонны карантина. Пока мы пялились на Старого Капитана, командование полка уже стояло возле стола, на котором лежало десятка три коробочек с наградами.
— Награждать сегодня будут, — шепнул я Рыжему.
— За летние операции, — пояснил Овечкин.
— Полк! — взревел Сафронов, — К подъему государственного флага Союза ССР!.. Равняйсь!.. Смирно! Флаг — поднять!
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила на веки великая Русь.
Да здравствует созданный волей народов
Единый могучий Советский Союз
Мощные динамики от клуба пробили плац гимном. Торжественная музыка и многоголосый хор тугой волной заполнили собой все пространство и, отразившись от модулей, палаток, забора вернулись на плац и накрыли всех стоящих на нем.
По спине пробежали мурашки.
Офицеры вскинули руки к козырьку.
Рядовые и сержанты втянули животы.
На флагштоке поднимался государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик.