— Так, товарищ капитан, — попробовал возразить я, — так ведь можно же стать майором, подполковником, потом выучиться в Академии, стать генералом…
— А на хрена оно мне надо? Чтоб потом в метро ездить? Меня туда и без генеральских полосатых штанов пустят. Да и не хочу я быть майором.
— Почему?! — в голос спроси мы с Рыжим.
В наших рюкзаках лежали новенькие маршальские жезлы и нам очень хотелось быть майорами.
— Да потому, что майоры служат двадцать пять лет, а капитаны только двадцать. А у меня родители старенькие, живут под Гомелем в своем домике. И за стариками уход нужен и к дому руки приложить надо. Вот заменюсь — и на пенсию. Полтора года всего осталось.
— Сколько же вам лет, товарищ капитан?
— Что? Молодо выгляжу? Тридцать первый. У меня кроме Афгана еще за Забайкалье льготная выслуга. Я за этой выслугой во второй раз в Афган и вернулся. Годы уходят… Надо торопиться жить для себя.
Старый Капитан встал на ноги:
— Как же мне все надоело! — с тоской в голосе он задрал голову к луне и я бы не удивился, если бы он сейчас завыл на нее, — Все. Я — в батарею. Отдыхать. Поверку личного состава провести по распорядку. Меня не беспокоить.
Больше мы Старого Капитана не видели. В карантине он появляться перестал, и через три недели заменился в Союз.
14. Первая смерть
Овечкин ушел и мы с Рыжим остались сидеть на крыльце вдвоем. Не знаю почему, мне вдруг стало стыдно. Не за себя, не за Рыжего и тем более не за Старого Капитана, а вообще, за всё. Я никогда не был в Москве, панков представлял только по постерам группы "Kiss", а люберов — по цветным фото из журнала "Спортивная жизнь России", но мне было не по себе оттого, что в Москве никого не колышет эта война.
В учебке я тайком ловил "Би-би-си" и "Голос Америки". Там Афганистану уделялось центральное место и я, слушая вражескую пропаганду, гордился тем, что мне предстоит поехать в Афган и стать "творцом истории". Пусть десятым винтиком, пусть седьмым подносящим, но лично участвовать в событиях, о которых говорит весь мир. А со слов Старого Капитана выходило, что в целом мире наш Ограниченный Контингент никого не волнует, кроме вражеских радиостанций. Сороковая армия не интересна даже собственным гражданам: никому в Союзе ни жарко, ни холодно оттого, что сегодня в Афгане погибло, скажем, еще пятеро солдат или что под Гератом снова была обстреляна колонна. Пока цинковый гроб не привезут в панельную пятиэтажку, никого из соседей не тронет эта война.
Генерал в метро меня тоже сильно покоробил. В моем представлении генералы находились где-то одесную Господа Бога и передвигаться в пространстве они могли исключительно с бубенцами и шиком на птице-тройке. В крайнем случае, на черной "Волге", непременно со свитой полковников, но никак не в одиночку и на общественном транспорте!
После слов Старого Капитана наш полк, еще полчаса назад занимавший для меня три четверти планеты, скукожился и превратился в простую точку на географической карте. Модули, палаточный городок, столовая, клуб, спортзал, забитый боевой техникой парк — ничего этого не существовало ни для кого, кроме нас и нас самих не существовало ни для кого! Никого в мире не интересовало, что на бэтээре "икс" греется правый движок, а на бэтээре "игрек" руль ведет влево из-за того, что погнуты тяги. Оказалось, что никто в мире даже не слышал о существовании такого полка! Никто не обязан, глядя на крохотную точку, которую и нанесут-то не на всякую карту, представлять в этой точке тысячи живых людей, со своими заботами, надеждами, взаимоотношениями и переживаниями. И уже тем более никто не обязан интересоваться переживаниями капитана Овечкина и младшего сержанта Сёмина.
"Кто же тогда все мы?", — думал я, размышляя над рассказом капитана, — "Что значим все мы и наши жизни?".
В этот вечер на блестящей эмали моего маршальского жезла появились первые трещинки.
Рахим и Серый привели карантин с фильма. Нужно проводить вечернюю поверку и проводить ее придется мне, спихнуть чтение списка на Рахима или Панова не получится: они водили роту на ужин и в кино, следовательно, командовать теперь моя очередь.
Дневальный принес журнал вечерней поверки, но и без журнала было видно, что в строю отсутствуют два человека. На левом фланге вместо одного человека в крайней колонне стояли два. Вряд ли кто-то в полку решил пристроиться к карантину перед вечерней поверкой, следовательно, отсутствует кто-то из своих. Я стал зачитывать список и отмечать галочками каждый выкрик "Я!".