От входа послышались шаги и в спальное помещение вошли Гафуров и маленький узбечонок. Часы показывали без четверти одиннадцать. Я присел на кровати и окликнул их:
— Оу! Оба — сюда.
Расхлябанной походкой они подошли к моему проходу. Своей нарочитой развязностью, расслабленными как у дембелей ремнями и обкуренными рожами они расстроили меня еще сильней.
— Где вы были?
— А чо? — тупо переспросил узбечонок.
— Вы где были, уроды, я вас спрашиваю? — объяснять духам то, что за них, придурков, люди отвечают и за них люди волнуются, что они, бараны, находятся не дома в кишлаке, а в Афгане, где может всякое произойти, особенно ночью, рассказывать все тонкости и последствия ночной жизни и взывать к благоразумию двух остолопов, я посчитал излишним, — Отвечать, когда старший призыв спрашивает!
— А чо ты нам сделаешь? — заржал Гафуров.
Ну да — что я им могу сделать, в самом деле? Их — двое, я — один: остальные сержанты сидят в курилке на улице. Вдобавок, человек шесть духов проснулись, оторвали головы от подушек и смотрят в нашу сторону. Сочувствуют они явно не мне. Им самим интересно посмотреть как их призыв обломает сержанта из старшего. Что я могу сделать против чемпиона полка и мастера спорта по боксу и всего молодого пополнения? Да ничего я не могу сделать! Нечего мне противопоставить против мастера спорта, который здоровее меня и который, я сам видел, сегодня днем уделал на ринге Серегу Панова. И против сотни пацанов, готовых придти Гафурову на помощь, мне тоже возразить нечего. А мне на помощь придти некому: ночь на дворе, все спят. А утром уже будет поздно.
"Все! Откомандовался, младший сержант!"…
Вот только почему меня обнимают чьи-то руки? Локтевой сгиб умело лег мне на горло и, чтобы не задохнуться, я подаюсь корпусом в ту сторону, куда меня тащат…
Ко мне начала возвращаться память и я нашел себя, стоящим на Гафурове, в руке у меня была железная табуретка и я каблуком как конь копытом бил по грудной клетке мастера спорта. Узбечонок заснул прямо на полу в проходе, вероятно геройски пав после первого же моего удара. Рыжий держал меня за плечи, Рахим двумя руками вырывал табуретку, а Панов душил меня, стаскивая с Гафурова.
— Андрюх-Андрюх-Андрюх! — ворковали мне в уши все трое, — Ты чего? Успокойся. Все нормально. Давай, приляг пока…
— Что я вам сделаю?! — я с рёвом скинул с себя всех троих сержантов, подскочил к лежавшему боксеру и занёс кулак.
"Добить!" — стукнуло в мозг, — "Наглухо!".
Кулак мой задержался на мгновение. Воспользовавшись секундной задержкой, три моих однопризывника снова навалились на меня и силой оттащили от окровавленного духа.
— Тихо-тихо-тихо, — чья-то рука гладила меня по волосам, — всё хорошо, все уже разобрались, теперь нужно успокоиться.
Я лежал на кровати, Рыжий сидел у меня на ногах, а Панов с Рахимом прижимали плечи к одеялу. Все мы тяжело дышали, переводя дыхание. Мне не верилось, что это я один уработал двоих. Я переводил взгляд с неподвижного узбека на распластанного Гафурова, который сплевывал сукровицу изо рта и рукавом промокал разбитое в кровь лицо.
"Это я их так?!" — не верил я своим глазам, — "Я же совсем не умею драться! Неужели тот крик, который я слышал минуту назад, был мой собственный крик? Это же я сам кричал когда мои кулаки месили мясо на Гафуровском лице?".
Я посмотрел на свои руки: костяшки пальцев были сбиты, по ребру ладоней шли глубокие ссадины — следы попаданий по зубам. Никто из молодых, разумеется, не спал и счастье мое, что на мой боевой клич не прибежал помдеж со сменой караула. Духи смотрели на меня со своих кроватей с выражением первобытного страха, будто каждый из них мысленно побывал сейчас в шкуре отделанного по всем правилам Гафурова.
— Отбой быля? — прикрикнул на духов Рахим, — Всем спать!
Молодые быстренько откинулись на подушки и с головой укрылись одеялами.
— А ты чего тут разлегся? — Рыжий повернулся к Гафурову, — Смерти своей ждешь? Быстро встал и пошел умываться! И друга своего захвати.
Гафуров, недоверчиво поглядывая в мою сторону, поднялся на ноги, подобрал узбечонка и понес его в умывальник. Только когда они исчезли, меня, наконец, отпустили.
— Ну ты даешь, — Рыжий слез с моих ног.
— Мы думаль ты их убошь, — Рахим зацокал языком.
Последним меня отпустил Панов:
— Ты сам-то умойся и иди, докладывай.
Я посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать два часа сорок девять минут.