Нас не били. Нас воспитывали
Это так в Армии называется.
Но с гибелью разведчиков изменилось мое отношение к духам, вверенным моим заботам и попечительству. Мне их стало почти жалко. Я по-прежнему готов был жестко пресечь даже намек на неповиновение, покарать кулаком за излишне смелый взгляд в глаза, но начал замечать в них хорошее.
На спортивном празднике блеснули.
На тактике не "умирают".
Одеты опрятно.
Строем лучше всех в полку ходят и громче всех орут песню.
Никто не проболтался Плащову, что это я уронил Усмонова и Гафурова.
В столовой не "парашничают". Видно, что проголодались и жрать хотят как багдадские бродяги, но за столом держат себя степенно и чинно. И правильно: суета в столовой — признак дурного воспитания. Мы, когда сами были духами, как бы сильно не были голодны, садились за стол с таким видом, будто только что пришли со свадьбы.
Потому, что имели гордость и наши духи тоже ее имеют, а значит, через полгода, когда наш призыв станет дедами, полк пополнится достойными черпаками, продолжателями славных армейских традиций.
К вечеру следующего дня объявили, что полк выходит на операцию.
Всем сержантским составом мы метнулись на розыске Баценкова, но тот был на совещании в штабе. Не желая дожидаться нашего "царя и Бога" и тяготясь неопределенной двусмысленностью своего положения, мы вчетвером пристали к Скубиеву.
— А мы?
— Что — вы? — шевельнул усом энша батальона.
— И мы хотим на операцию.
Скубиев осмотрел нас и сделался недовольным:
— А молодых куда прикажете распределять? Полк уйдет на операцию, в подразделениях останется только суточный наряд. Кто с ними будет заниматься?
— Так, товарищ капитан, — я никогда не жаловался на память, — когда сержантов осенью раскидывали по подразделениям, полк тоже был на операции.
Кажется я Скубиева еще больше рассердил:
— А ну, смирно, сержанты! — совсем строго приказал он, — Сказано же: некуда людей распределять. Никто ответственность за них на себя не возьмет. Марш обратно в карантин и занимайтесь с молодыми. Я тоже никуда не еду, так я же не бегу к командиру полка: "возьмите меня, товарищ подполковник".
— А вас-то за что, товарищ капитан?
— Ни за что. Просто Марчук едет на операцию, а меня оставляют ответственным по полку. Кругом! — подытожил он, — В карантин бегом — марш!
Через день, когда полк уехал на операцию, а в пункте постоянной дислокации кроме нас и духов остались только две смены караула и суточного наряда, сержантский состав карантина собрался на производственное совещание. На повестке дня стоял только один вопрос: "как жить дальше будем?".
В пассиве у нас было сто тридцать духов, от командования которыми не отмажешься никак. Из-за того, что молодых оказалось некуда распределять, мы теперь из командиров взводов превратились в пастухов и нянек. Если с молодыми что-то случится, если кто-нибудь из духов застрелится, повесится или рванет в банду, то в первую очередь в особый отдел потянут нас. Это понимали все четверо. Еще в пассиве у нас был оставленный в полку Скубиев. Как любой нормальный начальник штаба, капитан был въедлив в делах службы. Ни в какой наряд он не пойдет, не его это дело: он — ответственный, значит, может ходить по полку руки в брюки и докапываться до любой мелочи. Полк сейчас на нем и по сути, он заменяет все полковое начальство. Посадит на губу — просидишь до дембеля. Поэтому, со Скубиевым нужно держать ушки на макушке. И, наконец, в очень большом пассиве у нас был Плащов, тоже оставленный в полку.
На этом, собственно, и заканчивались минусы нашего положения. Начинались одни сплошные плюсы.
Во-первых, Скубиев целыми днями в карантине сидеть не будет: на нем висит целый полк. Хорошо, если он хоть раз в сутки найдет время, чтобы зайти в карантин.
Во-вторых, Плащова оставили не нас караулить, а ходить дежурным по полку. В наряд заступать он будет через сутки. Следовательно, утро и день после наряда он будет отсыпаться и готовиться к следующему наряду.
В-третьих, личный состав молодого пополнения приведен к нормальному бою, команды старших по званию и сроку службы выполняет беспрекословно, точно и в срок, да и пацаны они, в сущности, неплохие.