Молодые с восторгом приняли нововведение. Синяки и ссадины, обильно появлявшиеся после каждого такого упражнения, никого не сдерживали. Все рвались в бой и все хотели играть "в слона". Бойцовский характер вверенных нам духов, поднял их в сержантских глазах. "Уставщина" в карантине стала уступать место более человечным методам воспитания и поддержания воинской дисциплины. Мы перестали гонять молодых, молодые, не желая возвращения отношений "на круги своя", не борзели и вели себя тихо.
В один из тихих бездельных дней родился эпистолярный шедевр, вошедший потом в полковые анналы.
Была наша с Рыжим очередь командовать ротой. Мы погоняли ее на тактике, после обеда усадили в модуле чистить оружие, а сами легли на койки поверх одеял. У меня было припасено "письмо счастливому солдату".
Милые, милые, романтические патриотки!
Школьницы и выпускницы, пэтэушницы и студентки слали нам свои трогательные письма в надежде завязать переписку с героем афганской войны. Не было в этих письмах ни пошлости, ни признаний. Все письма из разных уголков необъятного Союза были будто написаны под копирку:
Здравствуй, Солдат.
Меня зовут Маша Иванова. Я учусь в заборостроительном техникуме не слесаря-акушера. Живу в небольшом городке Зафуфыренске. Люблю ходить на дискотеки и слушать Пугачеву, Леонтьева, группы "Форум" и "Модерн Токинг". Адрес вашей части узнала у подруги, у которой в Афганистане служит брат. Я знаю, Солдат, что тебе сейчас нелегко. Ты каждый день идешь в бой за нашу Советскую Родину, защищая ее южные рубежи. Там, в далеком Афганистане, идет смертельная война, и все вам, героям этой войны, нужна моральная поддержка. Я буду рада переписываться с достойным Солдатом и согревать его теплом своего сердца в свободные от боев минуты…"
Ну и тому подобные трогательные и чистосердечные глупости.
Обычно "письма счастливому солдату" фильтровала рота связи, которая разбирала всю полковую почту. Ушлые связисты раздавали их по своим друзьям, а до второго взвода связи такие письма доходили лишь по недосмотру полкового звена. Но полк ушел на операцию, почта продолжала поступать и мои однокашники Щербаничи снабдили меня одним таким письмецом, только на этот раз писала на зафуфыринская Маша Иванова, а какая-то Наталья Бодня из Желтых Вод.
Я разумно посчитал, что счастливее меня и Рыжего во всем полку никого не сыскать и смело вскрыл письмо. Из письма выпала фотка симпатичной девушки, одетой во все лучшее так, как одеваются на дискотеки в глухих райцентрах удаленных от железной дороги.
Пока я читал письмо, Вовка подхватил фотографию и стал любоваться на милую девушку, так трогательно проявившую заботу о нашем досуге и боевом духе.
— Козел, дай сюда. Не тебе письмо, — потребовал я у Рыжего фотографию.
— А кому?
— Тут написано: "счастливому солдату".
— Это я и есть — успокоил он меня, — давай письмо и конверт.
На конверте был указан обратный адрес девушки.
— Зачем? — насторожился я.
— Ответ писать буду.
— Ответ?! — изумился я такой наглости, — Моей девушке?!
— С чего это она твоя?
— У меня письмо, — я показал Рыжему конверт.
— Ну и где там твоя фамилия?
— А где твоя? Верни фотку. Это моя фотка.
— Ладно, держи, — Рыжий готов был идти на компромисс, — давай ей оба напишем, раз ты такой.
Мысль понравилась: если мы напишем оба, то никому не будет обидно. А девушка сама потом решит с кем из нас ей переписываться. Я выдал Рыжему письмо, а он в обмен вернул мне фотографию. Тут же обнаружилась проблема: чистый конверт был только один, этот конверт был Вовкин, а класть два письма в один конверт как-то некрасиво. Можно, конечно, спросить конверт у молодых, но зачем ронять себя до просьб? Сами должны догадаться и принести целому младшему сержанту чистый.
Вовка приладился писать на тумбочке, я сидел пока без конверта и смотрел как Рыжий выводит адрес.