— Отвали, дай почитать!
Я отбивался от Вовки и переворачивался на другой бок, держа в руках книгу и бегая глазами по строчкам. Мне было не до Рыжего. Я весь был в Литве и Белоруссии в августе сорок четвертого года.
Книга так и называлась: "В августе сорок четвертого" Владимира Богомолова.
Когда я дочитал и отложил книгу, глаза мои сияли как у Петра Первого перед Полтавской битвой.
— Ну? — обрадовался Рыжий тому, что теперь появилась возможность обсудить книгу.
Я счастливо посмотрел на него и довел до него свое решение:
— Вован! Я не знаю насчет "стрельбы по-македонски", но мы с тобой будем военными контрразведчиками. Ты мне друг?
— Конечно друг! — горячо заверил меня Рыжий.
— Тогда пойдем в штаб — рапорта писать.
Февраль-март — как раз та самая пора, когда в войсках отыскивают придурков, которым недорога гражданская жизнь, для того, чтобы вместо положенных по Конституции двух лет "почетного долга" запрячь их на полный петровский четвертак. Наши деды всего через несколько дней станут дембелями и они уже представляли себе вкусные мамины пирожки и беседу с батей на равных за рюмкой водки. Мама уже запасла дрожжи для пирожков и припрятала от отца ту заветную бутылку, за которой они поведут свой неспешный разговор с вернувшимся с войны сыном. Идиотов, готовых променять возвращение в тепло родительского дома на еще четыре года колхозного бардака училищной казармы, среди дедушек не искали. Агитацию вели среди черпаков и духов. Замполиты, ответственные за процент поданных на поступление рапортов, расписывали нам романтику офицерской службы: как это здорово — быть курсантом, а потом офицером и всю жизнь находиться на полном государственном обеспечении. Мы находились на этом обеспечении уже год, животов на нем себе не отрастили и перспектива видеть вокруг себя этот дурдом до самой старости нам совсем не улыбалась.
Двери всех девяти высших общевойсковых командных училищ Советского Союза были гостеприимно распахнуты для нас. Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище манило беретами и тельниками. Любое, самое лучшее училище: командное, политическое, инженерное — считало за честь для себя обучать курсантов из числа прошедших Афганистан. Десять отличников, поступавших с "гражданки" были бы безжалостно отсеяны ради одного только девятнадцатилетнего троечника — ветерана войны.
Но — тщетно.
С полка набралось только человек сорок. Да и те подали рапорта только потому, что им до смерти надоели и эти горы, и эта пустыня, и этот полк, и этот вонючий Афганистан. А уж как им надоела сама служба! Выбирая между самоубийством, членовредительством, побегом в банду и училищем они выбрали училище.
Мы презирали их выбор.
Они уезжали в Союз до срока, оставляя нас умирать вместо себя в этих горах.
И вот теперь мы с Рыжим сами идем в штаб подавать рапорта.
Про военных контрразведчиков — особистов — говорили редко, неохотно и никогда хорошо. Как о нечистой силе: помяни ее, как она тут как тут. В самом полку было три особиста и еще по одному сидело в каждом батальоне. Основным их занятием был ежедневный поиск тех, кто торгует с афганцами и курит чарс, а главной оценкой их работы — количество переданных в трибунал дел. С афганцами торговали все, чарс курили все, поэтому под подозрением у особистов были тоже все. Они, хоть и носили военную форму, но проходили по другому ведомству и никому не подчинялись ни в полку, ни в дивизии. Их Самое Главное Управление входило в состав Конторы Глубокого Бурения и к Советской Армии не имело никакого отношения. Особисты были глаза и уши КГБ в войсках и были тут поставлены именно для того, чтобы подглядывать и подслушивать за всеми и каждым.
Все это мы знали и не верить разговорам про особистов не могли. Вся их работа была у нас на виду и когда дважды в неделю Плехов на плацу зачитывал номерные приказы по личному составу, мы понимали, что это как раз работа особистов и есть.
— Рядовой Пупкин получил четыре года…
"Это наши", — понимал разум, — "я этого Пупкина лично знал. Он в первом батальоне служил.
— Старший сержант Зубкин получил пять лет.
"И это наши постарались: Зубкин служил в танковом батальоне".
— Младший сержант Губкин получил восемь лет строгого режима.
"А это не наши", — протестовал разум, не желая возводить напраслины на полковых особистов, — "это в Пули-Хумри. У нас-то особисты еще ничего, а вот в Хумрях — чистые звери".
Мы не могли не верить разговорам про особистов, но не могли и не верить Богомолову! Ведь он же так красиво и убедительно написал как военные контрразведчики Алехин, Блинов и Таманцев ищут и находят вражеский стратегической передатчик "Неман". С такими яркими деталями! В таких красочных подробностях!