Нет, я — накомандовался. Лучше отвечать только за себя самого и за свой автомат. Виноват — получи, не виноват — отдыхай.
Когда окончился карантин и меня снова вернули на мое законное место во второй взвод связи, я только облегченно перекрестился.
Я вернулся не с пустыми руками, а привел с собой духа. Для родного взвода я подобрал себе лучшего, чтоб весь батальон завидовал.
Наш дух сумел себя поставить так, что к нему обращались не по фамилии, не по кличке, а по полному имени — Константин.
Константин был здоровый, немногословный, степенный и медлительный сибиряк. Он был женат, имел ребенка, ждал второго и этим стоял выше всех пацанов не то что нашего взвода, а всего батальона. Стать черпаком Константину не грозило: беременная вторым отпрыском жена находилась на пятом месяце, поэтому Константину предстояло, познав все прелести духовенства, уволиться в запас не вкусив от сладкого плода второго года службы. Переговорив между собой, Нурик, Женек, я и Тихон решили его не гонять и не подвергать глумливому обращению отца семейства. В самом деле: что может рассказать сыну о жизни задроченный в армии отец?
Зато!..
Мы стали старшим призывом!
Свобода! У нас появился свой дух!
— Константин, подмети.
— Константин, принеси воды.
— Константин, натаскай угля.
— Константин, у тебя опять бычки на территории?
И Константин послушно подметал, приносил, натаскивал и собирал.
Вместо нас.
Да здравствует свобода старослужащих при сохранении крепостного права для молодых!
В начале марта комбат внезапно поднял батальон по тревоге, чем привел в недоумение весь вверенный ему личный состав. Мы привыкли, что о тревогах нас предупреждают загодя. Об учебной тревоге предупреждают за несколько часов. На вечерней поверке говорят: "Сегодня ночью в два ноль-ноль будет объявлена учебная тревога. Если не уложитесь в норматив, то будем тренироваться". И все готовятся, все укладываются в норматив. О боевой тревоге предупреждают дня за два, за три. На разводе комбат или начальник штаба объявляет: "Послезавтра выезжаем на две недели. Готовьтесь". И все снова неспешно готовятся. А тут комбата вызвали в штаб, он очень быстро вернулся и объявил тревогу.
Куда ехать? На сколько дней? Ничего не объяснил.
Пока водители выгоняли из парка бэтээры мы с Тихоном успели заполнить только один термос на два экипажа: если самим напиться не хватит, то пусть хоть в радиаторы будет что залить.
Через полчаса батальон сорвался от полка и двинул в сторону Ташкургана.
Мой "друг" Скубиев поехал старшим на нашем бэтээре.
— А в чем дело, товарищ капитан? — не выдержал я и пересел на броне поближе к командирскому люку.
— Царандой влип, — со злостью на Царандой ответил энша.
Я знал, что Царандой — это милиция из афганцев. Почти регулярная армия. Одни обезьяны идут в душманы, другие — в Царандой. Часто бывает, что отслужив в Царандое, идут продолжать службу в банду и наоборот, моджахеды, в надежде на горячее трехразовое питание, из банды переходят на сторону Царандоя. Царандой воюет с бандами, душманы воюют с Царандоем, но обе воюющие стороны обезьянами быть не перестают, так обезьянами и остаются.
Наш второй батальон взаимодействовал с восемнадцатой пехотной дивизией Царандоя, которую мы сейчас ездили выручать. То есть одному советскому батальону предстояло воевать и победить там, где завязла целая дивизия туземцев. Проехав после Ташкурганского ущелья совсем немного, батальонная колонна сбавила скорость и свернула с бетонки налево. Взвод связи шел ближе к концу колонны и пыль, поднятая сотнями колес, засыпала нас равномерным слоем.
Слева стеной стояли горы, справа были горы поменьше — сопки. Между ними была долина шириной с километр. Впереди долина расширялась и доходила километров до пяти, зажатая между горами и сопками. Километрах в трех от нас, ближе к горам, недалеко друг от друга стояли два кишлачка. Между ними весело горели штук шесть "Зилов", густой черный дым от которых неколеблемый ветром возносился к Аллаху.