Мы варили ужин на два экипажа взвода связи. Тихон был начпрод, Женек и Нурик в казане жарили лук, к которому позже предполагалось добавить тушенку и кашу, я следил за костром, чтоб он не потух и не разгорался сильнее нужной меры, а Константин был прислугой за всё. Но толком поесть нам не дали: пришел Михайлов и приказал связистам убыть в подшефные подразделения. Я с грустью поглядел на казан, в который только что засыпали тушенку и с очень большой неохотой и сожалением пошел в пятую роту. В качестве утешительного приза я потребовал у Тихона тушенку, сгущенку и кашу. И не пачку хлебцов, а настоящий белый хлеб.
Когда я доложил Бобылькову о прибытии, то уже наступила ночь, а героический гарнизон еще не успел сдаться.
В воздух из разных мест полетели первые осветительные ракеты.
— Оу! Сэмэнчик! — командир пятой роты обрадовался мне как родному, — Здорово, земляк.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.
— Есть будешь? Садись с нами.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — отказался я, — у меня с собой.
— Ну, тогда налаживай свою шарманку, давай связь с комбатом.
— Сейчас сделаем.
Есть мне перехотелось, жратва у меня была при себе в рюкзаке, а ночь, как известно, длинная. Я решил, что как бы мне ни было тяжело, с моими тремя банками, я продержусь до рассвета и не умру голодной смертью. Я связался с Полтавой и Геной, убедился, что связь отличная, и передал гарнитуру Бобылькову. Пока ротный разговаривал с комбатом, где-то высоко-высоко послышался ровный гул мощного мотора: над нами появилась вертушка. Видеть ее мы не могли, но по звуку догадывались, что она кружит где-то над нами. В небе вспыхнула вспышка и авиационная осветительная бомба закачалась на парашюте километрах в двух над Андхоем. Сразу стало светло. Отчетливо и резко проступили очертания домов, не отбрасывающих тени. Вот он — Андхой. Как на ладони. И каждый камешек ясно виден на подступах к нему. Если бы какой-нибудь отчаянный басмач решился идти на прорыв, то был бы при таком ярком освещении немедленно обнаружен и уничтожен.
За первой бомбой вертушка скинула вторую и летала почти час, освещая местность.
Когда она улетела, минометчики запустили осветительную мину. Со звуком, разливаемого из большой бутыли вина, она по параболе долетела до Андхоя и раскрыла свой парашютик над ним. Только мину с авиабомбой нечего сравнивать. Бомбы горели минут по пять, а мина и двух минут не провисела. Да и свет от нее не такой яркий.
Метрах в тридцати за командирским бэтээром произошло какое-то движение: артиллеристы расчехляли "Грады" и наводили их на кишлак. Мне было интересно посмотреть как они будут стрелять и я пересел поближе. Стволы "Градов" поднялись, расчеты отбежали от машин и началось светопреставление.
В романтическом полумраке, при неверном свете далекой осветительной мины "Грады" стали отсчитывать духам ракеты.
С обратной стороны пусковой установки вылезал ярко-оранжевый хвост, затенял своим светом свет "люстры" над Андхоем, поколебавшись долю секунды вылетал из ствола и по плавной траектории нес наш пламенный привет засевшим в городе духам. Не успевала первая ракета отделиться от среза ствола, как выпускала свой оранжевый хвост ее соседка и отправлялась вдогонку за первой, убегая от третьей, которая уже неслась на Андхой.
Сорок стволов ухнули за минуту.
Одновременно с залпом первого "Града" от второй пусковой установки протянулась оранжевая радуга до Андхоя.
В городе настал ад: восемьдесят взрывов двухметровых ракет смели половину Андхоя. Начались пожары.
Минометчики больше не подвешивали "люстры", чтобы пехоте было проще вести наблюдение "на силуэт".
К "Градам" сдал задом КАМАЗ и артиллеристы начали разгружать ящики с ракетами и заряжать новую порцию бакшишей для духов.
— Пятая рота, к бою! — прокричал Бобыльков
Вправо и влево, от машине к машине, от окопа к окопу пацаны продублировали его команду.
— К бою!
— К бою!
— К бою!
— К бою!
Примерно минуты через две басмота пошла на прорыв.
Их силуэты очень четко были видны на фоне пожаров.
Ошалевшие и наполовину контуженные от взрывов, почти не пригибаясь к земле, человек сто с автоматами рысцой двинулись от Андхоя на окопы и капониры пятой роты.
Я передернул затвор и залег рядом с Бобыльковым.
— Рация работает, тащстаршлетнант? — ни к селу ни к городу спросил я.
— Все в норме, Сэмэн, — кивнул ротный, — Огонь.
Уже и без его команды рота, как на занятиях по тактике и огневой, открыла заградительный огонь.