Мне уже по фигу кто передо мной: деды или министр обороны. У меня ремень уже намотан на руку и я готов ухлестать увесистой пряжкой любого, кто хоть взглядом обозначит свое неудовольствие.
"Ну, только пикните, уроды", — подумал я, зыркая на обозных дедов, — "враз череп раскрою".
Не давая Коляну встать и начать драку, я подлетел к нему, поставил свой сапог ему на грудь, замахнулся ремнем и сдерживая ярость предупредил:
— Если ты, урод, сейчас хоть пальцем шевельнешь, я разобью тебе твой пустой скворечник.
Воропаев лежал и не шевелился. Он был напуган.
— Если вы, уроды, — я перевел взгляд на дедов хозвзвода, — еще раз поднимите свой сраный хвост на наш призыв, мы вас закопаем на параше. Вопросы, уроды?
Из-за стола разведчиков поднялся Катя и встал рядом со мной.
— Если кто-нибудь из вас Сэмэна тронет — тому не жить, — он показал глазами на Воропаева, — это их дело. Пусть сами, между собой разбираются. Пойдем, Сэмэн.
Я вырвался из рук Кати и снова подошел к обозникам:
— Запомните, уроды: мы стали черпаками! Мы-ста-ли-чер-па-ка-ми!!! Если кто-нибудь…
— Всё, — Катя решительней обнял меня за плечи, — Пойдем отсюда.
"Здравствуй, губа, родная!".
Начкар, взводный из минбанды, увидев меня в караулке в сопровождении дежурного по полку, только спросил?
— Где сержантская знаешь? Сам дорогу найдешь?
Сержантскую камеру я знал очень хорошо, два раза уже в ней ночевал.
— Найду, товарищ лейтенант. Без компаса не заблужусь. Попаду с закрытыми глазами.
— Тогда снимай ремень и звездочку.
Освобожденный от дальнейшего несения наряда, от ремня и от звездочки, лежал я на бетонном полу и таращился в потолок. Скука смертная. Даже соседей нет. И камера для рядовых тоже пустует. Один я. Как перст один на губе, если не считать двух подследственных, запертых в отдельной камере. Один угодил под следствие за то, что взял автомат, пару магазинов к нему и попер через пустыню к советской границе. "Душманов бить" как пояснил он на следствии. Второй ушел с позиции просто так, без оружия. Ему светил меньший срок. Про первого я понял, что он просто дурак и вокруг себя видит одних дураков, а второго просто зачмырили на позиции. Не выдержал пацан и сбежал. Жалко: с самого начала жизни испортил себе биографию.
"Нет, ну что за люди?", — размышлял я, нагревая спиной холодный бетон, — "для них же стараешься, а они?.. На пять столов поставил тушенку. Прокрутился для двух взводов. А они сожрали и все. Когда Колян меня "строить" начал, никто даже не заступился. Только Катя".
Я вспомнил как нагрубил Кате в первые дни своего пребывания в полку и оценил поступок таджика. Катя — дембель, дембелям все до лампочки: кто кому морду бьет. Я для Кати никто. Он меня должен бы не любить, а он единственный за меня поднялся.
"Слабо, ох слабо я еще разбираюсь в людях. Не думал я, что Воропаев на меня буром попрет: за все время моего духовенства он на меня ни разу руки не поднял. Зачем он сегодня так?.. И от Кати не ожидал поддержки. Теперь после губы, чтобы отстоять свою черпаческую честь, надо помахаться с Воропаевым. Если я ему накидаю, то все будут меня уважать как черпака, а Колян уронит свой авторитет "замка". Если он мне накидает, значит он укрепит свой авторитет "замка", а я уроню свое черпаческое достоинство".
В таких тяжелых раздумьях я пролежал до обеда, а после обеда продолжал лежать до ужина. В конце концов мне надоело думать и я завершил свои размышления таким выводом:
"Нечего себя мучить. В конце концов Колян сам первый начал. Поэтому, как только выйду с губы, при всех вызову его один на один и пока он меня не отключит, буду с ним драться. Иначе — не ходить мне в черпаках".
Минометчики умели нести службу в карауле: чтобы я не дергал выводного просьбами "дай закурить", "выведи на оправку", дверь камеры за мной не закрывали: Хочешь — иди и оправляйся. После ужина я толкнул незапертую дверь камеры и пошел к начкару. Начкар сидел в своей комнатке и знакомился с прессой.
— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант?
Начкар поднял глаза от газеты:
— Чего тебе, Сэмэн?
— Так это… — удивился я недогадливости молодого летехи, — фильм скоро. Сходить бы надо.
— Ну ты наглец! — восхитился начкар.
— А чо такого-то? — изобразил я невинность.
— Сидишь под арестом. Камеру твою не закрывают, комфорт тебе создают. А тебе еще и фильм подавай?
— Ну да, — согласился я с ним, — а до вечерней поверки я приду.