Премного довольный своей шуткой я встал рядом с грибком, чтобы проводить капитана прощальным взглядом. Мысленно я представлял себе как Скубиев заходит в кабинет ничего не подозревающего Дружинина, докладывает "товарищ полковник, капитан Скубиев по вашему приказанию прибыл" и не находит в этом кабинете нашего комбата. Как Дружинин поднимает на него удивленный взгляд и доводит до капитанского сведения, что начальник штаба второго батальона им лично не вызывался. Как Скубиев распахивает беззвучный рот, задом открывает дверь и красный от смущения выходит из штаба…
Через пять минут он вышел оттуда не один, а вместе с комбатом и оба пошли на меня. По их виду я понял, что моя шутка не вызвала в них ни радости, ни признания.
— Если вы, товарищ сержант, думаете, что ночевкой на губе отделались от сурового, но справедливого наказания, то вы глубоко заблуждаетесь, — заявил мне Баценков ледяным тоном, — Для начала вы сейчас же заступите дневальным по офицерскому модулю, а потом я решу что с вами делать.
— Есть, товарищ майор, — без воодушевления козырнул я и пошел получать штык-нож.
Наряд по офицерскому модулю был легким, но обидным: в него назначали только рядовых. Поставить сержанта на офицерский модуль означало низвести его до положения рядового красноармейца. Делать в наряде по офицерскому модулю не надо было ничего, просто сидеть возле него на лавочке и все Ну, разве что для блезиру пару раз за день подмести коридор или принести ведро воды тому, у кого своих рук нет. А так — с завтрака и до ужина сиди на скамейке и ничего не делай. От скуки сдохнуть можно. Представьте себе: день деньской ничего не делать! Офицерский туалет уберут те, кто не умеет бегать кроссы, а ты сиди и разглядывай горы.
Тоска.
За полтора часа моего дежурства "происшествий не случилось", жаль доложить об этом было некому: все офицеры батальона были на занятиях со своими подразделениями. Чтобы как-то убить время, я сходил в свою оружейку и взял оттуда осветительную ракету, устройство которой меня давно интересовало, но как-то раньше все не доходили руки, чтобы вникнуть. Презирая возиться с мелочевкой, я выбрал "полтинник" — 50мм — засунул ракету за ремень и вернулся на свой пост. Тут я положил картонный цилиндрик ракеты на лавку перед собой и вынул из ножен штык-нож. Никакой академик Павлов не предавался вивисекции лягушек с тем наслаждением, которое я предвкушал наперед от грядущих мне технических открытий. Перво-наперво я, разумеется, отколупал алюминиевую крышку в том торце ракеты из которого вылетает осветительный заряд. Под крышкой был круглый картонный пыж, который плотно примыкал к внутренней стенке цилиндра и толстым штык-ножом его было не поддеть. Я отложил штык-нож и повертел стальную манжету посередине цилиндра. Манжета ничего не открывала и ничего не закрывала, а только регулировала дальность полета заряда от восьмисот метров до тысячи двухсот. Целый, пока еще, обратный торец заканчивался алюминиевой пробкой, посаженой на резьбу. Ненужно было ее отворачивать, чтобы узнать что находится под ней. Ее вообще ненужно было отворачивать, потому что под ней находилась капроновая нитка со стальным колечком на конце и если потянуть за эту нитку или просто случайно ее дернуть, то даже жутко подумать о том, что произойдет. Увесистый заряд, способный взлететь на целый километр, должен иметь дурную подъемную силу, которая выталкивает его на такую высоту. Попади заряд в грудную клетку — пробьет как салфетку. А если, горящая ярче электросварки, осветительная шашка попадет в фанерный модуль, то она легко пройдет сквозь стену из двух тонких листов фанеры, между которыми зажат горючий пенопласт, и пока не растратит свою дурную силу, будет целую минуту скакать внутри модуля по непредсказуемой траектории, шипя и брызгая пламенем. Через четыре минуты от того модуля останется только бетонный фундамент и горькое пепелище, а служба моя удлинится еще на несколько лет, сверх отмерянных Конституцией двух.
Господи!
Как же мне надоело служить!
Как же мне все здесь надоело!
Как же я хочу домой!
Я осмотрел себя и пришел в уныние. Я увидел руки свои в рукавах хэбэшки, живот свой, прикрытый все той же хэбэшкой, застегнутой на пять латунных пуговиц, кожаный ремень, змеёй обвивавший меня и холодно поблескивающий начищенной бляхой. Это была верхняя половина меня. Ноги мои в галифе все из того же хэбэ прятались в кирзачах.
Пусть хэбэ на мне было хоть и линялым, но чистым, пусть сапоги начищены дочерна и подвернуты по-гусарски, пусть ремень кожаный и пряжку на нем я от делать нечего до блеска надраил шинельным лоскутом. Но это же всё — хэбэ, кирза и рИмень!