Офицеры вернулись в модуль для короткого отдыха.
Скубиев попросил принести ведро воды и стал мыть пол у себя в комнате.
Двое саперов пришли убирать туалет и убирали его с перекурами почти час.
Прилетела пара вертушек и летуны пошли обедать в офицерскую столовую.
Офицеры вернулись к своим подразделениям и модуль снова опустел.
Тоска.
Скука смертная.
Я уже давно провел рекогносцировку местности, прилегающей к модулям и не знал чем себя занять. Стальная капсула с осветительным зарядом была раскурочена и из нее извлечен парашютик, ради которого я и нанес имущественный ущерб Советской Армии, изломав целую и годную к стрельбе осветительную ракету. Этот парашютик я вечером повешу над своей постелью на втором ярусе, чтобы мне сверху не сыпался на подушку песок. Безделье сделалось до того мучительным и нестерпимым, что я решился на неслыханный для черпака поступок — подмести коридор модуля.
Сам.
Не из-под палки.
Без приказа.
Я набрал в умывальнике ведро воды, разбрызгал ее внутри модуля, чтобы прибить пыль, и стал не торопясь шуровать щеткой, сравнивая чистоту позади себя с валом пыли впереди. За месяцы своего афганского духовенства я в совершенстве освоил воинскую специальность "подметальщик полов" и труд не казался мне тяжелым. Зато возникла хоть какая-то осмысленность бытия и нужность моего пребывания в офицерском модуле. Как это всегда и бывает в армии, расплата за трудолюбие наступила скоро. Ведь говорили же мне умные люди: "если хочешь поработать — ляг, поспи и все пройдет"! Не то слово — "говорили". Вдалбливали. Целый год вдалбливали в мою бесталанную "кукушку". Ан нет — дураку все не впрок.
В то время когда я мел, вдруг стало мало света. Я обернулся… и увидел Рыжего, стоявшего в проеме двери и со злорадной улыбочкой смотревшего на то как я вожу щеткой по бетонному полу. Если бы солдат срочной службы умел краснеть — я был бы сейчас бордовей свеклы.
Стыд!
Стыд и позор!
На втором году службы черпак до того уронил свое достоинство, что взялся за щетку!
Даже если тебе приказывают… Даже если тебя заставляют… Даже если кары небесные тут же обрушатся на тебя в случае отказа… Не бери щетку в руки!
Ты — черпак!
Ты — элита!
Ты — опричник!
Ты — дворянское сословие Сухопутных Войск!
Откажись. Получи по морде от шакала или куска. Сядь на губу. Погибни в бою. Сам, в конце концов, дай "в ответку" настырному шакалу.
Но щетку в руки брать не моги никогда и ни при каких обстоятельствах!
По воинскому этикету мне, в соответствии с моим положением в табели о рангах, следовало не наводить порядок самому, а перед сдачей наряда сходить в свою палатку, привести сюда Константина, вручить ему эту самую щетку, ткнуть пальцем в пол и сказать:
— От сих до сих. Время пошло.
А вместо того, чтобы жить как черпак и вести себя как черпак, я, будто на первом году службы, стою посреди коридора и растеряно смотрю на своего друга и понимаю, что падаю в его глазах.
— Га! — гусем-лебедем загоготал Рыжий, — Га! Припахали душару! Га-га! Повышаешь квалификацию?
Развязной походочкой "от бедра" он прошел по чистому, только что моими руками подметенному полу с видом придирчивого сержанта.
— Пардон, — Рыжий остановился возле пыльного вала и с деланным изяществом на цыпочках переставил одну ногу через него и не торопясь перешагнул пыль, глядя на нее брезгливо.
Я перехватил щетку двумя руками за конец и двинул грязной щетиной Вовке по морде, но он успел отклонить корпус назад и его достало только слетевшей со щетки пылью.
— Козел! — заорал он на меня, — смотри куда пылишь!
Тут только я заметил, что подмышкой у Рыжего зажата буханка свежего белого хлеба.
— Урод ты, больше нет никто, — обиделся Вован, — Я пришел к тебе в палатку в гости. Как к человеку. Мне сказали ты в наряде по модулям. Я пошел на хлебозавод, взял булку горячего хлеба, а ты…
— Извини, Вован. Погорячился. Ты погоди камас, Мне метров шесть домести осталось.
— Ничего-ничего, — Рыжий сделал успокоительный жест рукой, — Ты работай, работай… дух со стажем.
Я поджал губы и смолчал, а Рыжий вышел из модуля, оставил хлеб на лавке и вернувшись, взялся за ведро:
— Давай, помогу что ли?
Через десять минут, помыв руки, мы сидели на лавочке, привалившись спинами к модулю, ломали горячий хлеб, цедили сгущенку из одной, пробитой моим штык-ножом, банки и щурились на горы. Говорить не хотелось — было просто хорошо и спокойно сидеть рядом и думать. Мысль, которую я думал, была настолько огромна, что больше не умещалась в моей голове. Я легонько толкнул Рыжего локтем в бок.