— Чё те? — лениво отозвался он, разморенный теплым солнышком, унылыми горами и только что съеденной сгущенкой с хлебом.
— А я ведь сегодня застрелиться хотел, Вован, — признался я в сокровенном.
— Дурак что ль? — скосил он на меня один глаз.
Я не знал как объяснить свое состояние, поэтому ответил просто:
— Задолбалася я служить Вовчик.
Рыжий усмехнулся моей слабости:
— Ты один что ли такой в полку?
Он не понял. Он не понял меня. Ведь не "тяготы и лишения воинской службы" мне тяжело или надоело "стойко переносить"! Да не тяжело это вовсе — наряды, зарядка, кроссы, тактика, огневая. А если и тяжело, то не смертельно. Ко всему этому привыкаешь. Даже к войне привыкаешь и перестаешь замечать, что ты на ней, на войне, как раз и находишься. И если я не загнулся от службы за первый год, то уж за второй-то точно не сдохну. Как же объяснить, что мне надоело всё?! Все, что только есть а армии — мне в печенки въелось и вызывает душевное отторжение! Бэтээр, автомат, палатка, каптерка — глаза бы мои на все это не смотрели! Мне не тяжело несколько раз в сутки встать в строй и постоять в строю, но мне просто надоело это делать! Мне хочется скинуть свою форму и сапоги и одеть что-нибудь легкое и гражданское, а эта самая форма, эта роба, приклеена ко мне как чешуя к ящерице — намертво. Будто родился я в этой чешуе и умру в ней же.
Как ящерица.
И с правами ящерицы — бесправным исполнителем чужих приказов.
— Ты молодой, тебе на понять, — сказал я Рыжему, хоть он и был на полгода старше меня, — Мне не верится, что я когда-то был гражданским и совсем не верится в то, что я когда-нибудь гражданским снова стану! Будто всю жизнь прожил в этом Афгане!
Я вытянул ноги и протянул руки перед собой, демонстрируя свои конечности Вовке:
— Будто я всю жизнь, с рождения носил эту хэбэшку! — я подумал как бы поубедительней закончить, — И умру в этой хэбэшке.
Рыжий некоторое время осмысливал, а потом сказал неожиданное:
— Знаешь, Андрюх… Я ведь тоже хотел застрелиться. Только не по черпачеству, а еще по духанке, когда мы с тобой через день в наряды по взводу летали.
— А чего ж не застрелился?
Рыжий подумал и вспомнил "чего":
— Мать жалко стало… Отца… Как он будут без меня?
Я посмотрел на Вовку, а он на меня. По его глазам я понял, что он сейчас не придуривался и не врал. Значит, я и в самом деле — не "один такой в полку". Значит, такие мысли приходили и приходят в голову не мне одному. А полная доступность оружия в оружейках облегчает самоубийцам самовольный уход со службы на бессрочный дембель.
И потом Плехов зачитывает нам на построениях приказы…
Я полностью успокоился и мной снова овладела моя обычная и неуемная жажда деятельности:
— Пойдем, — скомандовал я Рыжему?
— Куда?
— Дела делать.
Между офицерскими модулями и вертолетной площадкой стоял забор из булыжников, скрепленных цементных раствором. Понизу шла приступочка для стрельбы. Возле этого забора стоял серенький строительный вагончик, на окна которого предусмотрительно были навешаны решетки от солдатской шустрости. Решетки были надежные, с частыми прутьями чуть не с палец толщиной. Тем смешнее смотрелся навесной замок на двери — маленький, будто для почтового ящика. Ну разве можно что-то в нашей армии утаить за таким замком?
— Замок, — Рыжий показал на дверь.
— Ага, — подтвердил я, — Был.
Подтверждая слова действием, я потянул замок книзу и освободил дужку.
— Прошу вас, — гостеприимным жестом я пригласил Рыжего пройти внутрь вагончика.
— Ну ты колдун! — Рыжий посмотрел на замок, который я крутил в руках и оказавшийся бессильным предотвратить наше незаконное проникновение в складское помещение.
Еще бы!
После того, как мы со своим призывом бомбанули среди ночи продсклад, я понял, что в полку закрытых дверей для меня не осталось. И этот замок я сорвал еще до Вовкиного прихода.
— Спокойно, товарищ младший сержант, — я спрятал замок в галифе, — разведка местности произведена час назад силами суточного наряда. Мины и малозаметные препятствия обезврежены.
Мы прошли в вагончик. Справа была каморка денщика командира полка, слева помещение для хранения инвентаря. В дальнем углу, прикрытое тряпицей и заставленное ломами и лопатами, стояло что-то большое и прямоугольное.
— Ух ты! — обрадовался Рыжий, — Ящик с бакшишами!
Я вздохнул от такой недогадливости и скудости фантазии: