“Более или менее”, - признал Молотов. “У нас хватило сил потребовать от вас сделать это”. Одной из причин, по которой СССР обладал такой силой, была техническая помощь со стороны США. Молотов никогда не позволял благодарности мешать ему делать то, что казалось наиболее целесообразным для его собственной нации.
“Равные не устраивают тайных нападений. Они не устраивают неспровоцированных массовых убийств”, - заявил Квик. “Это действия варваров, дикарей”.
Теперь Молотову пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться от смеха над бедной, наивной Ящерицей. Он подумал о Перл-Харборе, о немецком вторжении в СССР, о сибирских дивизиях, брошенных в бой под Москвой, когда фашисты думали, что его страна в опасности, о тысяче других внезапных нападений в залитой кровью мировой истории. Время от времени ящерицы показывали, насколько они чужие.
“Вы не отвечаете”, - сказал Квик.
“Вы не дали мне ничего, на что можно было бы ответить”, - ответил Молотов. “Я сказал вам, что мы не нападали. Если вы попытаетесь наказать нас, когда мы невиновны, мы дадим отпор. Мне больше нечего сказать”.
“Это неудовлетворительно”, - сказал Квик. “Я скажу командующему флотом, что это неудовлетворительно”.
“Очень многое в жизни неудовлетворительно”, - сказал Молотов. “Раса усвоила этот урок не так хорошо, как могла бы”.
“Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать с вами философию”, - сказал Квик. “Вас предупредили. Вам не мешало бы вести себя соответственно”. Он выбежал из кабинета Молотова, переводчик последовал за ним.
Молотов подождал, пока охранник снаружи доложит, что они покинули Кремль. Затем он прошел в комнату за своим кабинетом и сменил костюм. Ящерицы были гораздо более искусны, чем люди, в изготовлении и сокрытии крошечных шпионских устройств. Он пожал руку переводчику. Он не верил в то, что стоит рисковать.
Переодевшись, он прошел в другую комнату рядом с кабинетом, где хранил запасную одежду. Там его ждал другой секретарь. “Передайте Лаврентию Павловичу, что я хочу поговорить с ним”, - сказал Молотов.
“Конечно, товарищ Генеральный секретарь”. Секретарь установил соединение, коротко переговорил и кивнул Молотову. “Он будет здесь прямо сейчас”.
Молотов кивнул, как будто меньшего он и не ожидал. По правде говоря, он этого не ожидал; небольшие проявления неподчинения не были способом Лаврентия Берии продемонстрировать свою силу. Давний глава НКВД ничего не делал в малом масштабе.
Минут через пятнадцать вошел лысый, как ящерица, Берия. “Добрый день, Вячеслав Михайлович”, - сказал он. Его мингрельский акцент был близок к грузинскому, которым был приправлен русский Сталина: еще одна вещь, которая выбила Молотова из колеи. Но то, что Молотов не показал бы Квику, он не показал бы и Берии.
“Мы это сделали, Лаврентий Павлович?” тихо спросил он. “Я этого не приказывал. Я считаю это крайне неразумным. Мы это сделали?”
“Не по моему приказу, товарищ Генеральный секретарь”, - ответил Берия.
“Это не отвечает”, - сказал Молотов. Он не думал, что Берия мог реально стремиться к высшему месту в советской иерархии; слишком многих русских возмутило бы, если бы над ними поставили второго человека с Кавказа. Но НКВД был хвостом, который мог вилять собакой. Без имени, без формальной позиции власти Берия держал в руках саму власть. Он держал ее в течение многих лет. Если Молотов когда-нибудь решит убрать его, пострадает государственная безопасность. Но если он когда-нибудь решит, что не может позволить себе или не осмелится убрать Берию, тогда у Берии будет больше власти, чем у него. “Ответь на вопрос”.
“Если мы и сделали это, я об этом не знаю”, - сказал Берия. Молотов также не был уверен, что это было ответом. Затем шеф НКВД уточнил: “Если мы это сделали, никто в моем министерстве об этом не знает. Знает ли об этом кто-нибудь в Министерстве обороны, я не могу сказать с уверенностью”.
“Они бы не посмели”, - сказал Молотов. Красная Армия, Красные воздушно-космические силы и Красный Флот были твердо подчинены контролю коммунистической партии. НКВД, будучи подразделением партии, был в меньшей степени таковым. Он почесал свои седеющие усы. “Я уверен, что они не посмели бы”.
“Я думаю, вы правы”. Берия кивнул; золотой отблеск электрических ламп над ним отразился от его лысины. “И все же… вы хотите быть уверены, что вы правы, а?”