— И то, что он не выпил тогда, помнят до сих пор, — все другое забыли, — пробормотал Росанов, — а что же мне тогда делать? Ведь я столько дров наломал. И ничего не сделал хорошего. И все по глупости, по распущенности… Вот возьму и напишу про Ивана Ильича.
— Это будет дело, — согласился Ирженин, — а то все языком мелешь.
Он набрал номер.
— Иван Ильич? Здравия желаю! Да, я. Все в порядке. Ничего не случилось. К вам зайдет известный журналист Росанов… Не слышали? Это ничего, что не слышали. Еще услышите. Дайте ему интервью. Как «зачем»? Надо, сами понимаете! Не понимаете? Молодежь надо воспитывать, молодежь! Совсем с жиру перебесились, балбесы. Им примеры нужны, маяки, так сказать… Нет, не спорьте! Вы — маяк. Нет-нет, вы и есть самый настоящий маяк. Нет, я трезвый. Ни в одном глазу. Повод? — Ирженин вздохнул: — Есть повод. Есть. К сожалению, есть. Завтра он к вам зайдет. Завтра будет. И не спорьте! Днем? Хорошо, днем.
Росанов пришел в себя и кинулся вырывать трубку.
— Да, да! Кланяйтесь Анне Сильвестровне, — добавил Ирженин.
Наконец трубка вернулась на место.
— Ты сдурел! — рассердился Росанов, трезвея.
— Вот и побеседуешь с просветленным. Может, и напишешь что-нибудь. Да он, Иван-то Ильич, и сам что-то пишет. Тоже писатель. У него крайне оригинальный стиль. Вот если он тебе объясняет работу автоматики топливной системы, а ты и без него не знаешь ее досконально, то ничего не поймешь. Вообще никто не понимает, что он говорит. И пишет он, точно как говорит.
— Так он и в самом деле боролся в цирке?
— Боролся. А однажды стал нам читать свой опус — ну мы и полегли. Он великий юморист.
— Я пойду к нему, — сказал Росанов.
— Эх, Юра, Юра! — вздохнул Ирженин, видя, что разговор уходит в сторону.
— А помнишь, как мы к двери прибили утиную лапку и кидали в нее ножом? — напомнил Росанов. — И у Юры это выходило лучше всех.
Возвращаясь домой, он думал о винчестере.
— Я не стою, не стою, чтоб он мне… Ну, этот винчестер…
Он обнаружил себя в Волковом переулке, где прошлым летом снимали квартиру «для самостоятельности». И вдруг увидел одну майку, или, точнее, грязную тряпку, которая зацепилась за сук на уровне четвертого этажа.
«Кто следующий?» — спросил себя Росанов.
В этот день он о Любе даже не вспомнил: дьявол свое дело сделал.
Глава 17
Если б мы спросили Росанова, зачем он едет к Ивану Ильичу, то вряд ли получили ответ. Он успел о стольком передумать, рассмотреть столько различных сторон и последствий своего шага, столько посмеяться над собой и, наконец окончательно запутавшись в различных «за» и «против», махнуть на все рукой.
Итак, он ехал. Он понимал, что поездка бессмысленна. Он понимал, что, выдав себя за известного журналиста, обязательно окажется в дурацком положении. И еще понимал, и это уже наверняка, что если сейчас не поедет, то после не простит себе этого «малодушия». А почему не простит? Вот это уже непонятно. Говоря коротко, много в его голове роилось мыслей.
Он протиснулся в автобусе к заднему, забросанному грязью стеклу и стал глядеть на оставляемую дорогу, обсаженную деревьями.
Он улыбнулся, представив, как Иван Ильич в ответ на его «мировоззренческие» вопросы зарычит и замашет своими кувалдами.
За автобусом шел высокий фургон. По его радиатору бежали вверх солнечные блики, в передних, расположенных под углом стеклах, отражаясь, разбегались в стороны деревья. Фургон догнал на остановке автобус, сверкнул бампером и проскочил вперед. Росанов заметил шофера — зеленоватую тень с реальными, освещенными солнцем кистями рук на баранке. Он подумал о том, что успел рассмотреть даже ногти больших пальцев этих рук.
«Глаз у меня как у зверя, — отметил он не без некоторого самодовольства, — только зачем все это?»
Вошел мужчина. Все его лицо занимала борода, из которой торчал маленький, розовый, ненастоящий нос. Впрочем, имелись еще и глаза под широкими, похожими на усы бровями. Глаза долго и насмешливо глядели на Росанова, и губы под усами насмешливо кривились.
«У него был тонкий и насмешливый ум и проницательность человека, познавшего жизнь во всех ее проявлениях», — «процитировал» Росанов, и ему уже не было обидно, что на него глядят так умно и насмешливо. Он сам скривил губы.
В автобус зашел малый с геройским, как у многих неопытных и избалованных людей, лицом, и Росанов «прочитал» о нем следующее: