— Зачем вы это написали? — спросил Росанов.
— Надо опубликовать.
— Боюсь, что не опубликуют.
— Почему?
— Ну зачем писать про тараканов и телефон?
— А мне нравится. По-моему, написано хорошо, не хуже, чем у других. Ты послушай!
— Вот я читал книгу воспоминаний одного полярного летчика. Он написал только о двух годах жизни на Севере. Вот и вы напишите.
— Он пишет высокопарно. Это я с ним работал два года. Он в самом деле пишет высокопарно.
— Ну, у вас тоже, простите, «кущи». Напишите, например, как садились в Айс-Фиорде на заминированное поле. Вот это было бы интересно.
Иван Ильич досадливо отмахнулся.
— Да не было оно заминировано! Просто мы думали, что оно… того, а так-то там не было ни хрена. Зря нас пугали. И дело прошлое…
— Или как садились на волну, и подбирали утопленников, и шли по проливу Вилькицкого двести миль, и не могли даже встать на редан…
— И не вспоминай об этом… Как меня потом крыли за опоздание на вылет… Нет, ты послушай дальше!
Росанов, чтобы отвертеться, сказал:
— Дали бы мне рукопись с собой: я на слух плохо воспринимаю.
— Ладно. И ошибки поправь. И вообще ты не подумай чего-то такого. Я же не журналист. Я хочу, чтоб на заводе отреагировали. Мне ведь главное, чтоб самолеты после облета ставили там, где удобно заводским. Чтоб все было согласовано. Чтоб не было раздолбайства. Разве этого нельзя было предусмотреть? Неужели они думали, что я после облета не обнаружу ни одного дефекта? А всякие там воспоминания — их никто нынче и не слушает. И надо идти вперед…
Иван Ильич подошел к окну и замолчал. Казалось, он вдруг выключился из действительности.
Анна Сильвестровна в этот момент перевязывала бечевкой коробку и, обратив внимание на тишину, подняла голову:
— Что увидел? — спросила она.
— А-а. Да так… Ничего… Ну… закат, одним словом.
Иван Ильич повернулся к Росанову и спросил:
— Отчего у тебя вид такой? Пил вчера?
— Было дело.
— А что?
— Друг умер.
— С похорон?
— Нет. Я и не знал, что он умер. Пришла от него передачка.
— Передачка? Кто же знает, что он умер?
Росанов вдруг растерялся.
— Никто.
— Как же ты мог знать? Опохмелишься?
— Нет, нет.
Потом пили чай.
Росанов, обремененный бумагами, вышагивал к автобусной остановке. Он никак не мог объяснить себе, отчего ему так светло.
«Точно, он просветленный. И я узнал, как жить. Ну не узнал, а что-то такое… без слов… Он мне объяснил, как жить. А все мои терзания, и страдания, и «искания» — капризы праздного ума. Ирженин прав. Надо нагрузиться… В мычании Ивана Ильича больше истины, чем в краснобайстве иного «профессионального» чиновника от искусства или морали. Да и вообще, много чего придумано для удобства мелких людишек: мода — для тех, кто не умеет вызвать к себе уважения другим способом, этика — для бессовестных, религия и всякие ритуалы — для неверующих… Ивану Ильичу совсем ничего не нужно. Он уже обладает всем… А если отбросить все и слушать только мычание? Или открываешь книгу, а там: «Му-му-му»… на триста страниц?
Он подошел к телефону-автомату, набрал Юрин номер и стал слушать гудки.
«Что я делаю! — ужаснулся он. — Звонок на тот свет».
Трубку подняли, и женский немолодой бодрый голос сказал:
— Слушаю вас!
— Мне хотелось бы узнать, когда это… произошло…
— Что?
— Ну, какого числа?
— Вы о чем?
— Ну, Юра, где… На каком он…
— Я вас не совсем понимаю.
— Я — товарищ Юры… Меня не было в Москве… И вот… ужасно!
— Поговорите с ним сами. Я его сейчас позову.
И Росанов услышал Юрин голос.
— Здорово! Кто это?
— Ты… откуда? — спросил Росанов, не понимая, как была установлена связь с миром, где нет воздыханий, по жизнь вечная.
— Как откуда? Из дома. Ну а ты как?
— Нормально.
— Я тоже нормально. Тебе Петька передал винчестер?
— Д-да. А кто он такой — Петька-то?
— Геолог. Мы с ним познакомились на юге.