— Передал. Спасибо.
— Это к твоему дню рождения. Стреляй на здоровье.
— Но у меня зимой.
— Да? Очень жаль. Тогда зимой ничего не получишь.
— Договорились.
— Ну а я выкарабкался. Уже лежал, можно сказать, в подвале — там желтый особнячок — с номером на пятке, написанным чернильным карандашом.
— Поделишься опытом, как выкручиваться?
— Попробую.
— Зачем же ты отдал винчестер?
— Он мне больше не понадобится. Я больше не буду стрелять.
— Да, да, наши меньшие братья, — буркнул Росанов, — как же ты выкручивался?
— Смешно сказать. Я стал составлять проект реорганизации Базы. Увлекся и обо всем забыл…
Глава 18
Росанов наконец понял, как надо жить. Само собой, он не мог оставить человечество своими заботами и не поделиться с ним пониманием и «обретенным светом». И он сел за очерк. Его охватил необыкновенный прилив сил, именуемый, кажется, вдохновением. Он выплеснул на бумагу все, что накопилось в душе. Потом перечитал написанное и ахнул — «тараканы»! «Черт знает что! — выругался он. — При чем здесь тараканы? Я ведь хотел о другом».
И, потеряв надежду на контакт с человечеством, — виноваты слова! — он произнес страстную «тараканью» речь:
— «Дорогие тараканы и тараканши, таракашки и тараканчики! Тараканствуя вверх и вниз по благоухающей, в сквозняках мусоропроводов Тараканий, невозможно не утараканить, что некоторые члены тараканитета до такой степени затараканились, что протараканили главное — таракана разного пола и возраста, с чрезвычайной быстротой выбежавшего из футляра, тогда как телефон совсем не тараканил в субботу, и невозможно было поэтому дотараканиться в зеленые кущи из-за тараканствующего ниже среднего роста таракана из Белуджистана…»
Братцы, — сказал он, — да ведь пример такой словесной игры был, кажется, в учебнике грамматики… А-а, ладно!
Росанов прогуливался по городу. Были сумерки. Он думал о словах. «В начале было слово…» Огни реклам гнали слова, слова, слова. Слова вместе с проходящими мимо людьми разного пола и возраста краснели, синели, зеленели и снова краснели. Попробуй не последуй их настойчивым призывам! «ГДР — станки — инструменты — прессы — высокая точность — качество!» «Венгрия — Чепель — широкий ассортимент — высокое качество — литье — трубы — полуфабрикаты из цветных металлов — станки»… Слова отражались в окнах и, наверное, наполняли комнаты разноцветным туманом. Воображение рисовало разноцветного человечка, который живет на этой улице. И вот человечек, поверив наконец словам, решает…
А на высоте еще сиял день, и тонкие облака были по-дневному ярки. Шел самолет, раздвигая синеву, как светлая раскаленная игла, и оставлял за собой розовый (фу, как это красиво!) след. Росанов замедлил шаги. Отчего бы не остановиться и не поглазеть на самолет, если ты в отпуске?
Розовый вспененный след набух и начал темнеть.
«Подлец ты, Мишкин, из-за тебя я не попал в Школу высшей летной подготовки», — подумал он и увидел Машу. Она возвращалась с корта, загорелая, раскрасневшаяся, невесомая. («Как Артемида», — почему-то подумал он.)
— Ты уж, Маша, извиняй меня, — сказал он с дурашливой улыбкой, — не пойму, что тогда на меня нашло.
— Сама виновата. Нельзя слушать советы умных женщин…
— Ты о чем?
— Так.
Она увидела в небе след и спросила:
— Отчего так получается?
— От грязи. В выхлопе двигателей — грязь, вокруг которой образуется туман… конденсация, коагуляция, ха-ла-баляция, — промямлил он нехотя.
— А снизу красиво.
— Ты, Маша, хорошая девочка, — сказал он, — весьма-с!
Он «по-офицерски» щелкнул каблуками.
— А ты все паясничаешь.
— Я в отпуске. Был на юге.
Лицо Маши приняло сердитое выражение.
— Не надоело?
— Паясничать-то? Надоело, а несет. Да и что такое слова? Хочешь, я тебе расскажу про тараканов? Или про разноцветного человека? Он живет вот в этом доме. И вообще все люди разноцветные. Они меняют цвета в зависимости от той бессмыслицы, которая…
— Словом можно убить и можно спасти.
— Ну да!
— Я где-то читала, что слова человека, который никогда не лжет, приобретают магическую силу. И если потом он что-то скажет, пусть нечаянно, пусть в бреду, — все сбудется.
Росанов подумал об Иване Ильиче и о «воскресении» Юры.
Маша продолжала:
— А ты разве не замечал, что с каждым высказанным словом мы что-то теряем? А когда скажешь что-то сокровенное, наступает опустошение.
— Ты, Машурик, не только хорошая девочка, но и философ.