— Это моя беда. А молодые мужчины, говорят, любят только стерв. — Потупившись, она добавила: — Я где-то читала, что любовь излечивает от кокетства.
— Точно!
— А еще я читала, что на Востоке многие мудрецы устраивали себе дни молчания. Например, Махатма Ганди молчал по понедельникам.
— Сегодня не понедельник?
— Иногда мне кажется, что ты дурак, который делает все во вред себе. Ты занимаешься самоуничтожением.
— Я плохой.
— Верно. Но ведь не все пути добра закрыты.
— Ты не понимаешь меня.
— Ну, знаешь, разговоры о невозможности втиснуть свой внутренний мир в слова есть леность ума и претензия на бездоказательное доверие к собственным туманным глубинам.
— Ишь ты! — изумился он. — Это ты ловко. Ты, наверное, читаешь до черта!
— Просто ты убедил себя еще в детстве, что жить без этого, — она показала на розовый след, который уже разнялся на отдельные барашки, — невозможно. — Она что-то вспомнила и добавила: — Ты живешь категориями: «А у нас в пятом классе».
— Точно!
Маша вздохнула:
— Как ты иногда меня злишь! Иногда мне хочется тебя избить.
— За что?
— Так.
Он сложил руки и, еле сдерживая смех — Машин гнев показался ему комичным, — запричитал:
— Не виноватый я! Не виноватый! Гражданин начальник, это не я его убивал! Это он сам убился!
— Ну а чем сложнее техника, — перебила его Маша, и он умолк, услышав слово «техника», — тем у пилота остается меньше возможностей самовыразиться. А целью человеческой жизни, по-видимому, следует считать полноту самовыражения. Ну, спираль должна раскрутиться полностью.
— Кто это тебе сказал о технике?
— Филиппыч.
— Это в тот раз, когда ты была с Иржениным?
— Нет. После, — ответила она и покраснела, но тут же справилась со смущением, — ну а ты разве сумеешь выразить всего себя, действуя по инструкции, писанной, как ты когда-то говорил, красным по белому? Ведь не ты ее составлял, ты только подчиняешься. А может, ты избрал этот розовый путь, чтоб не думать? Зачем напрягать головку, когда инструкция написана кровью и, следовательно, в ней все — правда? Делай что положено — и вот тебе почет, средства к существованию, самоуважение, уверенность в своей правоте…
Он не совсем понял Машину мысль, кроме того, что она как-то хочет его спасти. Побить и спасти.
— Ты, Маша, хорошая девочка. Ты такая хорошая, такая… Ну прямо как Ирженин. Только не надо мне доказывать, что жизнь летного состава — мед. Не пытайся мне доказать, что ЛПС только придаток к машине.
— Человеком можно стать и на земле. Вспомни человечество до изобретения аэроплана.
— А если мне одной земли мало?
— Не выдумывай! Начни с земли.
— Потрясение основ! Все знают, как надо жить! Ну прямо все. Вот идут люди — в метро заходят — живая человеческая икра — и все знают, как надо жить. Сейчас я от зависти подохну.
Маша смутилась. Он подумал, что на ее лице отражается каждая мысль и самое мимолетное чувство. На такие лица можно смотреть бесконечно, как на огонь, и их не портят годы.
— Кстати, — сказала Маша, — ты, наверное, пойдешь летать. Там, у Филиппыча, был большой и толстый начальник…
— Мамонт?
— Ну да. Похожий на мамонта. Они говорили о тебе. Филиппин, кажется, принимает участие в твоей судьбе. И… — Маша смутилась, — и в моей тоже.
Но он уже не слышал ее.
«Надо сейчас же позвонить Филиппычу, — думал он, подыскивая благовидный предлог, чтобы оставить Машу, — вдруг еще не все потеряно».
Маша поглядела на него и пошла прочь.
«Артемида! — подумал он, провожая ее взглядом. — Наверное, у нее кости легкие, как у птицы. Потому так легко и ходит. Не ходит, а плывет. И в самом деле надо молчать. И… и спорт. Молчание и действия. И не мудрить на ровном месте».
Филиппыч ответил Росанову, что все пока висит в воздухе, идет борьба за его душу.
Было утро первого после отпуска рабочего дня, лиловое из-за фонарей, с мокрым асфальтом, белесой травой и красной полосой на востоке, которую он увидел в неровных стеклах супротив стоящего дома… В гулком воздухе слышался крик ворон. Он вспомнил, что однажды оказался на Красной площади ранним утром и такая же гулкость и крики ворон предшествовали звону курантов на Спасской башне. Точно такое же утро было когда-то в детстве. Он тогда шел на рыбалку с удочкой.
Он поднялся, надел тренировочный костюм и пошел на стадион. Решил начать новую жизнь. Сколько раз все мы начинали новую жизнь!
Он вспомнил Машин разговор и вспомнил рассказ знакомого геолога о том, как тот, работая в поле шестой месяц, увидел нечаянно одну молодую неприступную геологиню, которая, уединившись, решила помыться. Геолог замер и вдруг нечаянно увидел в русле ручья ту породу, которой здесь, по всем законам, никак не могло быть. И стал ломать голову, выстраивая какую-то геологическую теорию. А когда поднял голову, геологиня, полностью одетая, уже шла восвояси. Этой геологиней могла быть и Маша. И в нем шевельнулось нечто похожее на ревность.