Росанова на время отпуска замещал приятель Петушенко, некто X. Этот приятель, сосед и однокашник Петушенко, был несносным человеком. Он звал своего временного командира (при техниках!) и Петушком, и Лепестком, и Гришаней, и даже Гришкой Отрепьевым, что было особенно обидно Петушенко. Этот друг и однокашник очень не любил подходить к самолетам и по ночам откровенно спал, показывая дурной пример всему техсоставу. Когда Петушенко пытался его приструнить или упрашивал спать тайно, говорил:
— Кончай, Гришаня, делать такую умную морду, а то…
— Что «а то»?
— А то я тебе глазки выну, — обещал этот бездельник и нагло смеялся, объясняя доверительным тоном, — я ведь тебя, прохиндея, вижу насквозь. Очень ты любишь ездить на чужом… этом… жеребце в рай. Со мной этот номер не пройдет. И ночь дается человеку, чтобы спать, а не кувыркаться на матчасти. Не для того мы кровь проливали, чтоб шустрить по ночам. Понял, чудило грешный?
— Я рапорт напишу, — делал Петушенко слабую попытку воздействовать на своего «кореша».
— А я тебе глаз на задницу натяну, — заливался самым жизнерадостным смехом друг, сосед и однокашник и тыкал пребольно бедного Петушенко в живот. И Петушенко делал вид, что принимает эту веселую игру. Это не могло не действовать ему на нервы. И потому он поднимал в смене дисциплину на «небывалую» высоту, ловил спящих, требовал от нарушителей письменных объяснений, ругался со своим однокашником, и у него постоянно болел живот. Но после ложки тертого хрена боли утихали. И потому он носил с собой баночку с хреном и чайную ложку в боковом кармане. Техники звали его «хреновым человеком».
Само собой ясно, с какой радостью он встретил Росанова и распрощался со своим другом и соседом.
После работы он отвел Росанова для секретных переговоров в сторонку и предложил, шныряя глазками — конспирация! — «сообразить».
В лесном кафе появились два кресла со списанного Ли-2, лозунги о вреде алкоголя и курения и плакат в стиле «Окон РОСТА», сделанный будто бы кустарным способом по трафареткам, но на самом деле отпечатанный в лучшей типографии массовым тиражом. Плакат представлял собой клейма, как на иконах, и должен был, по мнению авторов, в «революционном стиле» бороться с пьянством. Первое клеймо изображало Власа и Фому в магазине. Влас держал в руке квадратный сверток, а Фома бутылку. Надпись гласила:
На следующем клейме Влас покупал жене платье, а Фома опять бутылку. Надпись гласила:
Этот плакат когда-то украшал техкласс, по техники дописывали стихи, дописывали — и все в рифму, в рифму. И Прыгунов, начальник цеха, велел немедленно уничтожить эту «наглядную агитацию». Он заявил, что, глядя на благодетельного Власа, который на каждом клейме покупает жене подарки, можно запить вмертвую.
После первой стопки Росанов, удобно сидя в кресле, сказал:
— У нас в смене дурной климат. Надо что-то делать.
— Что ты имеешь в виду? — насторожился Петушенко.
— Политика с позиции силы теперь устарела: сейчас все умные. Умными управлять, конечно, труднее, чем дурачками, однако от умных и образованных гораздо больше толку, если уметь с ними жить. И плох и глуп тот начальник, который не дает разворота умным людям, не поддерживает инициативы, не заботится, чтоб его словам верили… Он тем самым душит возможности развития производства и развращает людей.
— Ты это на что намекаешь?
— Ни на что. Я говорю вообще. Нельзя забывать, что каждый человек есть человек, а не винтик. И он изо всех сил будет сопротивляться тому, кто попытается превратить его только в винтик.
— Во-во! Идеи господина Прыгунова о «моральной личности» в авиации. Он допрыгается со своей игрой в демократизм.
— Нет, не допрыгается, — возразил Росанов, — он чувствует время. И все, что тормозит, рано или поздно будет сметено, — я в этом убежден. Вот только времени жалко на мышиную возню с тупоголовыми.
— Кто это тебе наговорил такого? Или где вычитал?