И увидел скульптурную группу — Сергий Радонежский благословляет Московского князя Димитрия Ивановича перед Куликовской битвой. За Димитрием еще два героя этой битвы — Владимир Серпуховской и Боброк Волынский. Димитрий опустился на одно колено — красивая мужская фигура в кольчуге, — а завтра — победа или смерть. Димитрий переживает самый важный и самый высокий момент в своей жизни. Глаза его как-то по-знакомому (у кого это он видел такие глаза?) опущены внешними уголками и как будто наполнены слезами. Нет, не словами — думой. Впрочем, это даже не дума, а скорее просветление, минута наивысшей ясности, прорыв экрана, восторг и ужас. А за спиной — Светлая Русь. «О, Русская земля, уже ты за шеломянем еси!»
Росанов пришел в себя, когда замерз.
«Сколько Россия пережила таких вот моментов!» — подумал он; точнее, так подумалось само собой.
Лица всех героев были изуродованы.
«Попробовал бы этот современный варвар так непочтительно отнестись к живым Пересвету и Ослябе, — подумалось Росанову, и он представил современных ироничных дохляков с сигаретами и двух простодушных богатырей иноков, — доколе же это мы будем заниматься самоуничтожением? Ведь уничтожить можно все, начав с уничтожения своей культуры и своих героев».
Думая о «дохляках», он даже скрипнул зубами.
В том, что небо вывело его сюда, к героям Куликовской битвы, хотелось видеть глас судьбы, некий символ, некое «объяснение». Вспомнилось все, что он знал об этой загадочной битве.
«Непонятно, как победили? — подумал он. — Профессионалы на лошадях, умеющие стрелять на ходу из лука, при численном преимуществе — и русские крестьяне и ремесленники в пешем строю. Верхом у нас были единицы — только аристократы. Совсем загадочная победа. В ее разгадке, может, заложена разгадка и России».
«О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!»
«Идут, идут испуганные тучи. Закат в крови!»
«И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль…»
«В степном дыму блеснет святое знамя и ханской сабли сталь…»
Нечаянно сохраненные памятью строки из стихотворения «На поле Куликовом» заставили его прослезиться.
И приснилось ему, правильнее сказать даже, не приснилось, а привиделось то, что было с ним два года назад. Только теперь он сам изменился и видел и чувствовал иначе.
…Юг, море, солнце, запах огурца и йода.
Он и Маша бегут по дощатому причалу. Нагретые доски слегка пружинят под их босыми ногами. Настил кончается — они прыгают в воду и долго летят над волнами. Он открывает глаза и видит себя и Машу уже как бы со стороны, сквозь расходящиеся веером лучи и колышущиеся водоросли. Он видит ее зеленоватое тело с вытянутыми вперед руками и ее тяжеловатые ноги и маленькие ступни. По дну бежит солнечная рябь, и по ряби скользят две тени, мужская в женская. Мужская чуть быстрее. На Машиной спине солнечные блики. Впереди вразнобой блеснули вытянутыми зеркальцами и исчезли рыбки. Маша поплыла кверху и вдруг проткнула руками волнующееся зеркало. Вынырнув, они поглядели друг на друга и засмеялись. Маша вся состояла из улыбки. Между ними нет ничего лишнего, ничего телесного. Кругом свет. Они плывут к настилу. Он вылезает первым, протягивает руку и ловит Машину маленькую, но сильную кисть. Потом вторую. И легко поднимает ее и сажает на настил. Она гораздо легче, чем может показаться со стороны, никогда не встречал он таких легких людей. Потом они лежат на горячих досках, неплотно пригнанных, под ними плещется и сверкает вода, и они сквозь щели чувствуют животами прохладу и свет. Воздух наэлектризован сильнейшими зарядами счастья и света. Маша поворачивается к нему, ее глаза внешними уголками век слегка опущены вниз. В ее глазах что-то ясное, молящееся, светлое и радостное.
«Вот она — минута ясности! — думает он, и вдруг до него доходит: — Ведь я ее люблю! Я ведь всегда ее любил!»
Рядом ложится собака. Откуда она? Это самая прекрасная и умная дворняга на земле. И сама беспородная. Маша гладит собаку, собачий хвост стучит по доскам…
…Вечер и белеющие в свете фонарей листья. Освещенный кипарис дрожит и потому издали похож на крутящуюся елочную игрушку. Пахнет хвоей и нагретой за день травой. Сзади семенит собака.
Маша хочет отломать цветок магнолии. Он подставляет ей руку, она сбрасывает маленькую растоптанную туфлю, становится сухой горячей ступней на его ладонь и вот, схватившись за ветку, уже стоит на его плечах. Собака радостно лает. В самом деле, Росанов не встречал таких легких людей, как Маша. На землю надает крупный цветок.