— Хватит, — повторяет он в точности то, что говорил два года назад, — надо беречь зеленые насаждения.
— Конечно, — соглашается Маша и съезжает вниз. Он ловит ее, чувствуя сквозь платье ее гладкое, прохладное тело, и ставит на землю, стараясь попасть в разбросанные туфли. Машино лицо в этот момент необыкновенно серьезно. Вот попала ногою в одну туфлю, вторая под прямым углом — надо повернуться — вот попала и во вторую.
Она тихо смеется, нагибается за цветком и обнимает собаку.
Теплая ночь, луна, море, насекомые в свете фонарей.
Росанов проснулся.
Вспомнил Ирженина, стали понятными и его слова, и визиты, и розы в портфеле, и Филиппин.
«Ну старый сводник, — обругал он Филиппыча. — Теперь мне ясен долгий путь! Ясно, как ты участвовал в Машиной судьбе».
Он задумался, решая, насколько Ирженин преуспел.
Он подошел к окну. Было утро, лиловое от снега и фонарей, и красная, полоса отражалась в неровных стеклах. Вот ее окно. «И фата-морганой любимая спит».
До того часа, когда можно вставать, он по-настоящему и не заснул, прокручивая в памяти каждую встречу с Машей — оказывается, есть что вспомнить, — а потом задремал. Все начало дробиться и причудливо и нелепо соединяться. Нимфа со злыми маленькими глазками вдруг превратилась в Машу, и это Маша плыла с веткой черемухи в зубах, и это ее тело белело в прозрачной и темной воде. Маша плыла почему-то «деревенским» стилем — бум-бум, бум-бум! Ведь она прекрасно ходит кролем. Что это с ней? Чего она дурачится? На берег, однако, выходит Нина и начинает позировать ему. Он видит в ее глазах слезы. Если слезы, зачем же тогда позировать? И тут же Люба, загорелая, глянцевитая, в плиссированной юбке крутится на месте, заставляя юбку закручиваться вокруг бедер. Нет, это не Люба. Это Люция Львовна крутит бедрами.
Он окончательно проснулся.
«Надо отдать Нинке ключи, отдам и все объясню. И будет полный порядок».
Было семь часов, когда он двинулся к Маше. Но ее не оказалось дома. Спускаясь в лифте, он написал на стенке кабины: «Я люблю».
А что, если самое незначительное движение ветерка считать событием «историческим»? Может, оттого что солнечный свет как-то по-особенному упал на лицо девушки, повернувшей свое лицо к молодому загорелому путешественнику, и появился Наполеон?
Итак, свободная женщина Люба шла-шла-шла с вечеринки, где занимались перепусканием из пустого в порожнее (все об искусстве, об искусстве) и курением, и вдруг захотела пить. Захотела — и все тут. Она остановилась и осмотрелась. Само собой, нигде не было ни исправных автоматов с шипучкой, ни кваса, ни соков. И тогда она вспомнила, что в трех минутах ходьбы отсюда живет Сеня. У него наверняка найдется «Байкал» или «Буратино». И Люба пошла. Просто попить.
Дверь открыл он сам. Он был в шлафроке, сшитом по дореволюционному журналу мод, и с длиннейшей трубкой. Он словно репетировал роль барина-крепостника для кинофильма. Вот только режиссер сильно промахнулся в выборе типажа. Иногда в разговорах Сеня вскользь намекал на свое графское происхождение и довольно бойко перечислял благородных предков.
— Чего? — спросил он, загораживая проход.
— Зашла.
— Вижу. Зачем?
— Может, ты меня впустишь наконец?
— Надо телефонить, прежде чем вваливаться, — сказал он и, когда она вошла, плотно прикрыл дверь и проверил, защелкнулись ли замки.
— Как вы грубы, ваше сиятельство! Дай водички, будь человеком. Кстати, Росанов чуть со смеху не умер, когда я сказала, что ты граф.
— Кто это такой?
— А-а, был у папы-летчика с Иржениным.
— Помню этого самца. Рассказывай!
— Он сказал, ваше преосвященство, что у вас лакейская внешность и всегда грязные ручонки. Он так и сказал «ручонки». Отсюда он и вывел, что вы не граф, а в лучшем случае лавочник из Винницы. Дай водички-то, пить хочу. Ведь у тебя есть «Байкал».
— Из-под крана попьешь, — буркнул «граф».
— Как ты, твое высокоблагородие, груб. Как сапожник. Нет, сапожнику по части хамства до тебя далеко.
Люба напилась из-под крана и последовала за Сеней в его кабинет. Он сел в кресло и раскурил трубку. За его спиной светилась бронзовая лампа в виде юноши с факелом.
— Раздевайся. Ложись, — сказал он вяло.
— Не груби. Дай отдышаться. Неужели у тебя нет «Байкала»?
— Говори, чего пришла, и проваливай.
Люба обиделась.
— На тебя невозможно обижаться, — сказала она. Уходить ей не хотелось.
— Короче! Я не намерен выслушивать твой бред.
— У тебя есть чего выпить?
— Тебе вредно. У тебя глаза опухают от пьянства.