— Это не твое дело, ваше высочество.
Сеня нехотя поднялся, открыл бар, где у него красовались освещенные и многократно отраженные в зеркальных стенках бутылки, и вытащил вермут за рубль девяносто пять.
— Гад ты, Сеня, — сказала Люба, — типичный гад!
— Если это все, что ты имела сказать, шпарь отсюда, пока трамваи ходят.
— А ты не будешь… его пить?
— Ты ведь знаешь, что я не пью.
— Дай рюмку, ваше сковородие.
— Вон стакан. Помой его.
В кабинете Сени все было старинное, даже телефонный аппарат.
Квартира походила на антикварную лавку после набега кочевников: неисправная старинная мебель, наставленная до самого потолка; пыльные потемневшие картины, повешенные косо; предметы религиозных культов разных времен и народов, старинные книги, заполнившие стеллажи и пространство между клавесином без струи и фисгармонией: фарфор, мелкая пластика, бронза, словом, все без разбора.
— А воды? — сказала Люба.
Сеня достал начатую бутылку «Саян» и поставил перед Любой.
— И поскорее, — сказал он.
— Не гони меня. Может, у меня дело есть.
— У тебя — и дело? — Сеня скривил губы. — Это что-то новое.
— Мне надо отомстить.
— Еще смешнее. Кому?
— Росанову.
— Тому самцу, который чуть не умер со смеху?
— Ему. А что это у тебя за портрет?
— Не отвлекайся. Так, предок. Зачем?
— Надо, Сеня, «отомстить неразумным хазарам. Их села и нивы за буйный набег…». Постой, а какие могли быть у хазаров села и нивы? Ведь они кочевники…
— Это уже другая тема. Пусть этим займутся специалисты. Вернемся к нашим баранкам. Зачем тебе все это? Он вроде бы неплохой малый. Хотя и дурак.
— Сеня, будь человеком. Сделай!
Сеня задумался. Потом сел за стол, вынул из одного ящика карточку и приготовил перо.
— Это все тот же куст, где и Мишкин, и твой муженек, и Ирженин?
— Да…
— Говори. Имя-отчество-фамилия. Все по схеме.
Люба начала диктовать.
— А еще он был в литературной студии, где и ты, — вспомнила она.
— Дальше?
— Однажды он проговорился, что ваша учительница лишила его невинности. Она подпрыгивает при ходьбе?
— Люция?
— Может, и она. Она подпрыгивает?
Сеня захохотал. Смеялся он громко, все его мальчиковое тело сотрясалось, как при езде по ухабам. Он корчился минуты две, прижимая ручонки к животу.
— Тогда его лучше замкнуть и на другой куст, — сказал Сеня, успокаиваясь, — я ведь и его рассказики читал. Я их заворачивал. Недурно, но ничего особенного. Нет никакого открытия.
— Он говорит, что ты — враг рода человеческого, паразит, циник и растлитель. И вообще мешаешь нашему поступательному движению.
Сеня захохотал:
— Это он правильно подметил.
— Он говорит, что ты и женщин развращаешь, и мужчин, и меня развратил.
— Тебя развращать нечего. Ты уже в колыбели была порочна.
— Он сказал, что там, где ты бываешь, остается на всех предметах налет гнусности и негодяйства. — Она провела пальцем по пыльному секретеру, чтоб убедиться в налете «гнусности».
— За что же он так ненавидит меня? Ведь я его не трогал. Впрочем, рассказы его завернул… У него ко мне какая-то зоологическая ненависть. — Глаза Сени наполнились страданием. — Ну за что? Ведь я ему лично ничего плохого не сделал. Впрочем, мы не сталкивались еще на узкой дорожке… Так за что же? А-а?
— Вот и я его спросила об том же. И он сказал: «Этот прохвост знает за что».
— Но ведь ты сказала: «Он-то знает, а я-то не знаю». И он тебе все объяснил.
— Точно! Сеня, ты — гений! Вот и я ему говорила, что ты — гений. А он только смеялся и отвечал: «Он — бездарь». А еще он сказал, что ты далеко не лучший представитель человеческой породы с явными признаками вырождения, мелкий жулик и лакей, совершенно бездоказательно вообразивший себя чуть ли не избранником божиим. И будь у тебя хоть маломальский талант, ты бы ни за что не стал писать про фабрики и заводы. А пишешь свою дребедень, вредную для нашего поступательного движения, чтоб иметь блага… Что-то в этом роде… Он сказал, что ты не имеешь никакого морального права писать о наших заводах…
Сеня стал часто дышать носом. Потом поднялся и стал прохаживаться по комнате.
— Успокойся, — сказала Люба, — он просто завидует тебе. Еще он сказал, что если запретить тебе и тебе подобным пастись на нашей ниве, то некому станет развращать людей и… короче, культивировать бессовестность. А вот ты только и делаешь, что развращаешь. Уже одним тем, что по земле ходишь. Еще он сказал, что ты прохвост. Он сказал, что социализм духовен. Он сказал, что это капиталистическому обществу бездуховность и негодяйство никак не повредят. А даже помогут. А нам надо иметь душу. Для нас бездуховность гибельна. И потому, он сказал, негодяев надо выводить без штанов на площадь…