— А дальше что?
— А дальше — он предлагает — пинком под зад — и гуляйте.
— А казнить меня и «мне подобных» он не предлагал?
— Нет. Только без штанов на площади и потом пинком в зад.
— Ладно. И на том спасибо. — Глаза Сени изливали скорбь. — Значит, все безобразия, которые на земле, он приписывает мне?
— Вот именно. Он сказал, что ты — бес и черт.
— Во дурачина! Уж очень он легко объясняет все безобразия. Он, чего доброго, навесит на меня и тот кретинский самолет, который сжег кретин Мишкин.
— Точно! Он сказал, что если б не ты, Мишкин не пришел бы на работу с похмелья и у него не дрожали бы руки.
— Ладно! Хватит! Я его и в самом деле проучу, чтоб языком не трепал.
Сеня стал делать дыхательные упражнения — успокаивался, потом сел в кресло и спросил спокойным тоном:
— Так когда же Люшка, то есть Люция, затянула его?
— Когда самолет сожгли. Так примерно.
Сеня вытащил другой ящичек и поглядел карточку.
— А теперь он с ней встречается?
— Ты что? Она же страшила.
Сеня занял кресло рядом с Любой и сощурился. Теперь он мыслил. Люба почтительно глядела на него, боясь помешать. Он поднялся и стал прохаживаться взад-вперед, поглаживая по пути вещи. Потом остановился у бара, выпил рюмку коньяка и запил соком.
— Ты же не пьешь! — не выдержала Люба.
— Ну и что же с ним сделать?
— Его надо уничтожить как класс. Растереть в порошок.
— Если мой расчет правилен, то это нетрудно. Ведь он, как я понял, из породы самоедов?
— Как это?
— Ну, сам себя поедает. Мучается по пустякам и все такое.
— Пожалуй, так.
— А что я буду иметь за труды?
— Что хочешь.
— У тебя нет ни черта.
— Есть. У меня есть граммофон. Ты ведь любишь старье. Вон у тебя сколько хлама, мешающего жить… У тебя нечем дышать.
— Мне нужна твоя душа! — Сеня засмеялся.
— Пожалуйста, — очень легко согласилась Люба.
— Видно, очень ты любишь этого самца, — сказал Сеня и загрустил. — А что же в самом деле содрать с тебя за услугу? Души у тебя нет. У тебя вместо души — пар. Ты тварь бездушная, бессовестная, испорченная… Ладно, договорились. Когда я тебе позвоню…
— У меня теперь нет телефона.
— Я тебе организую телефон. На той неделе будет. И когда ты мне понадобишься, я тебя высвистаю и дам какое-нибудь смешное поручение. Повеселимся. Ты ведь любишь веселиться?
— Где взял эти шкуры? Это медвежьи?
— Да. И еще, дорогая, запомни: держи язык за зубами. Распустишь где — отрежу. Ты ведь знаешь.
— Знаю. Где достал шкуры-то?
— Ирженин привез.
— Во что они тебе стали?
— Бесплатно. Я ему организовал спортинвентарь для спортклуба.
— Убери эти помои и налей мне чего-нибудь… из графских подвалов. А что, если…
Что?
— Что, если твоя картотека пропадет? Ну и все телефоны, имена-отчества, образцы почерков, связи. Ведь ты без них, как без рук.
Сеня побледнел. Потом протянул руку и взял Любу за горло — она испуганно взвизгнула.
— Давай сегодня веселиться, — сказал он тихим голосом.
Росанов столкнулся в диспетчерской о начальником цеха.
— Как дела? — спросил Прыгунов.
— Неплохо.
— Медкомиссию надо пройти.
— Как?
— Послезавтра.
«Неужели на борт? — подумал Росанов. — Ну на этот раз я комиссию пройду».
После работы он, несся домой как на крыльях и увидел в Машином окне свет, который, впрочем, тут же превратился в отражение луны.
«Где же она?» — подумал Росанов.
Он прогуливался до двенадцати часов. Маша так и не появилась. Может, уехала?
Он никак не мог заснуть. На стене подрагивали тени голых деревьев, слышались шаги. Думалось об утреннем пробуждении, когда ночной туман и серость превратятся в сверкающий иней.
И вдруг его охватило предчувствие неминуемой беды.
«Ну откуда может прийти беда? — задал он себе вопрос. — Медкомиссию я пройду… А где же Маша?»
После смены Росанов немножко поспал, потом залез под душ и стал насвистывать вальс из «Фауста». Все складывалось как нельзя лучше. Вот только куда делась Маша? Наверное, к тетке поехала. У нее тетка живет под Москвой.
И тут он вспомнил о существовании Нины.
Он досадливо отмахнулся.
— Я ей голову не морочил… Надо только отдать ключи и все объяснить.