После утренней гимнастики и завтрака он, сжимая ключи в руке, двинулся к Нине. И вдруг нечаянно увидел себя в зеркальной витрине. Какое благородное, с азартной удалью, бесстрашное и веселое лицо глянуло на него!
«Словно собрался на подвиг во славу отечества», — скривился он и подумал, что самые благородные и мужественные лица бывают у мерзавцев: они всегда правы и знают, что им делать.
«Да ладно, успокойся! — сказал он себе. — Тоже страдалец за человечество».
И тут его снова охватило ощущение неминуемой беды.
— Аля-улю! — поприветствовал он Нину.
— Что с тобой? Какие-то неприятности? — спросила она.
— Есть кое-что.
— Что?
— После.
Он отметил про себя, как Нина последнее время сильно сдала: появился вторичный подбородок, глаза припухли. Она стала похожа на свою мать. Только глаза были по-прежнему синие и ясные.
«Была б молодой, положил бы ключи — и поминай как звали, — подумал он. — Ну а кому она нужна сейчас? Без профессии, сварливая, готовить не умеет».
— Так что же с тобой? — повторила Нина. — О чем грустишь?
— О тебе.
— Опять за свое? Последнее время ты ведь не врал. Прекрасно выглядишь. Розовенький.
— Не курю, не пью: очищаюсь.
Они сели друг против друга. Он погладил ее руку. Она поглядела на свою руку, желая понять, зачем ее гладить.
— Неужели я тебе, такому розовенькому, все еще нравлюсь? — спросила она, улыбаясь жалкой улыбкой.
— Еще как! — соврал он.
— И я тебя все еще свожу с ума, как и раньше? — снасмешничала она.
— Конечно!
— А у меня есть компот, — оживилась Нина. — Сама сварила. Будешь?
— Это можно. Это я потребляю.
— И апельсины есть.
Он стал чистить апельсин. На скатерть упал кусочек апельсиновой корки — Нина медленно протянула руку и осторожно сняла ее. Потом налила компот в стаканы и выпила свой залпом — донышко стакана блеснуло.
Зазвонил телефон — она протянула свою полную руку и задела подвески на лампе.
— Да! — сказала она в трубку. — Нет, я сейчас ухожу. Меня нет. Я испарилась. Ушла в пространство. В синеву.
Она говорила, а синие подвески (где только достала — такую лампу?) слегка звенели.
— Где лампу достала? — спросил он.
— Наследство. От тетки. Книги и лампа.
— Ничего лампа.
Он тронул подвески.
— Кто звонил? Возлюбленный?
— Ты же слышал, женский голос.
— Ну а как дела на сердечном фронте?
— Ты еще спрашиваешь? Прекрасно.
Она уставилась в окно, по ее щекам поползли слезы. Росанов обратил внимание, что в ее ставших глянцевитыми щеках отразилось окно с переплетами. И вдруг почувствовал в отражении окон какое-то шевеление. Он резко обернулся — и увидел пролетающих голубей.
— Что с тобой? — спросил он.
— Так, ничего, — спохватилась Нина. Он подал ей свой платок. — Не обращай внимания.
«Надо сказать ей все, — подумал он и вспомнил Машу, — но как сказать? Надо бы как-то поблагороднее. А как поблагороднее? Может, пойти в ресторан?»
— Поднимайся, Нина, поедем в ресторан, — сказал он, оставляя очищенный апельсин на столе.
— С чего это вдруг?
— А так! Желаю.
— Лишние деньги завелись?
— Аванс вчера кинули.
Он нащупал в кармане ключи:
«Надо, чтоб все было благородно».
— Все должно быть благородно, — сказал он вслух, — все должно быть тихо, по-человечности. Правда?
— Что благородно-то?
— А все! Все должно быть благородно.
— Ты что-то задумал?
— Задумал.
— Говори.
— Успеешь.
Он ни с того ни с сего подмигнул ей, как будто собирался сообщить что-то приятное.
Они поехали в ресторан «Загородный».
— Что будешь? — спросил он, подавая Нине карту блюд. Ему почему-то хотелось, чтоб его приняли за этакого прожженного завсегдатая злачных мест.
— Селедку, — сказала Нина.
— И это все? — обиделся он.
— Все.
— Так не пойдет. Заказывать буду я.
И он поманил официантку пальцем. Но та не спешила, хотя зал был пуст: они понимала, что за клиент перед ней.
— Начнем с селедки, — сказал он подошедшей наконец официантке, — и далее все, что к селедке. Как-то: грибы, пельмени, расстегай… То есть все наше. И хорошо бы поставить русские песни. Это можно?
— Можно, — сказала официантка.
— Все должно быть благородно, тихо.
Официантка на всякий случай улыбнулась понимающей и тонкой улыбкой.
— Ну ладно. Говори, что задумал, — спросила Нина.
— Ямщик, не гони лошадей! — погрозил он ей пальцем.