— Как Настька? — спросил он.
— Как будто лучше. Устал?
— Нет.
— Я тебя, Росанов, люблю за то, что ты никогда не ноешь.
— Толку-то? Был бы толк, ныл бы.
Она дала подержать ему крохотное, пугающе невесомое тельце ребенка в фиолетовых колготках, доставшихся по наследству вместе со всяким прочим детским барахлишком от мальчика, сына Нининой подруги, тоже бывшей стюардессы.
— А чего? — сказал Росанов. — Девчонка как девчонка. Бывают дети и похуже. Как думаешь? Ей-богу, бывают и похуже.
Нина поглядела на него с упреком.
— Ладно. Забери, — сказал он.
Нина поняла, что теперь надо идти вместе с Настькой куда угодно и вернуться в девятнадцать десять с готовым ужином.
И Росанов заснул. Он научился засыпать в любое время суток. Вот только просыпаться не научился.
Через час двадцать он уже сидел за столом. Нина, стоя рядом, убеждала его, что все будет хорошо (он, кстати, и не говорил, что все плохо), и она сбросит лишний вес, и они будут отдыхать где-нибудь на юге или в Прибалтике, и пойдут в Домский собор, и послушают орган.
Через десять минут он уже ехал в переполненном автобусе. Потом метро. И снова автобус. И думал:
«Нет, Витя, так дело не пойдет. Так ты загнешься. Надо срочно делать карьеру. Иначе каюк».
Петушенко был мрачен. У него болел живот. Он вытащил из портфеля банку с хреном и принял ложку.
— Построили вторую взлетную полосу, — сказал он, когда боль утихла.
— Знаю.
— А зачем?
Росанов пожал плечами: говорить не хотелось. Вот бы сейчас поспать!
— Нет, ты скажи, зачем она? — не унимался Петушенко.
— Мне вообще-то не докладывали, — Росанов зевнул, — наверное, нужна зачем-то. Наверное, самолеты будут на нее садиться.
— А теперь вокзал надо сносить, чтоб на его месте построить рулежные дорожки и стоянки.
— Может, обойдется, — предположил Росанов. — Может, не надо сносить.
— А разве старая полоса плохая?
— Неплохая. Отличная полоса. Но с двумя полосами лучше. Вдруг будет сильный боковой ветер — тогда садись на другую. Так, наверное?
— Так-то оно так. Но сколько деревьев вырубили! Ты видел, сколько зеленых друзей вывели?
— Что же делать? На деревья садиться не положено по наставлению по производству полетов. Тогда нарушится главный принцип гражданской авиации — полная безопасность.
— Ты не иронизируй, — проворчал Петушенко, — леса — это «легкие» планеты.
— Ты прав, пожалуй, насчет «легких».
Росанов достал термос и налил себе крепкого чая.
— Но это еще не все, — не унимался Петушенко, — тут ведь еще и деревню надо сносить: она оказалась в створе аэродрома. На ее месте нужно строить ближнюю приводную станцию.
— Ага.
— А людей куда? Куда деревню-то? В новые благоустроенные дома. А где дома? Из нашего жилфонда?
— Вообще эта деревня уже давно была не на месте, — Росанов отхлебнул из стаканчика, — ее еще сто лет назад надо было передвинуть. А крестьянам, думаешь, приятно слушать, как гудят аэропланы?
— Неприятно.
— А скотина и всякие там куры и гуси, думаешь, любят рев турбореактивных движков?
— Нет, нисколько не любят.
— Критика — это хорошо, но, прежде чем критиковать, надо знать, что ты хочешь предложить взамен… А шлепать языком… Я не об вас! — спохватился Росанов. — Я вообще.
Петушенко уставился в план вылетов. Росанов пододвинул к себе журнал передачи смены и стопку бортовых журналов, чтоб ознакомиться с замечаниями экипажей.
— Ходят слухи, что нам повысят зарплату, — сказал Петушенко.
— Тогда бы я послал машинки для стрижки газонов куда-нибудь подальше.
— И еще я ухожу в отпуск. Останешься вместо меня. Начинай помаленьку входить в роль. Побольше требовательности. Дави их.
«Погоди, они тебе еще устроят красивую жизнь», — подумал Росанов.
— Все ясно с планом вылета и работой на ночь? — спросил Петушенко.
Появились переодетые техники, расселись.
— Товарищи! — сказал Петушенко, поднимаясь. — Должен вас предупредить, что у нас сейчас работает комиссия, которая выявляет причины наших неудач после модернизации. Повнимательнее. У всех есть при себе регламенты?
Техники промолчали. Только Дубов заулыбался.
— Могут спросить у любого. Регламенты должны быть со всеми вклейками, дополнениями и изменениями. Если встречу кого без регламента — не обижайтесь. Ясно?
Дубов, продолжая улыбаться, кивнул.
— Далее! Просмотрите весь свой инструмент. Инструмент должен быть отмаркирован. Встречу кого с немаркированным инструментом — не обижайтесь. Недавно прилетел лайнер из Энска, и во втором движке обнаружили ключ на двенадцать, открытый, без марки. Кто работал этим инструментом? Кого сажать? Неясно. И еще! К вопросу о внешнем виде. Приведите себя в порядок. Академик… то есть извини, Лысенко, постирай в бензине свой комбинезон. Ты что, нарочно на себя масло льешь? А на матчасти тебя видно не так уж и часто…