Лысенко сердито засопел.
— А ты, Мухин, поменьше занимайся демагогией, — продолжал Петушенко, — языком любишь болтать много, а об самолетах забываешь. Еще об экономии… Товарищи! Немаловажное значение имеет экономия. Зачастую наблюдаются отдельные случаи халатного отношения. Так, например, некоторые товарищи льют отработанное масло на землю. Увижу — не обижайтесь. Это масло еще имеет народнохозяйственное значение.
Закончив разбор, он бодрой походкой прошел в кабинет начальника цеха, оставляемый на ночь начальнику смены. Строгов, сложив ладони, прислонил их к щеке и захрапел, показывая, что Лепесток пошел спать, — техники засмеялись.
Росанов сделал серьезное лицо и пошел поглядеть, где поставлены его самолеты, а вернувшись, заметил, что техники ведут свой «разбор». Когда он вошел, кто-то одернул говорящего, и все замолчали.
— Ну как? — сказал Росанов. — Может, пойдем на матчасть?
Ночь прошла спокойно. Росанову даже удалось соснуть часа полтора. Комиссии не было. Утром, уже в автобусе, глядя на штабеля леса, вырубленного для очистки места под вторую полосу, и на завод железобетонных конструкций, он вспомнил критиканство Лепестка. Потом вспомнил Настьку и улыбнулся. Сейчас ему казалось смешным, что, увидев маленький красный живой комочек, он побежал, перепугавшись, звонить по телефону Ирженину, будущему педагогу, спрашивая, нормально ли, если ребенок такой сморщенный и без конца пищит.
Еще он вспомнил, как стоял у Бутырского рынка и ждал Нину, чтоб идти в загс. Нина опаздывала. И вдруг, его осенило: надо бежать. Ну конечно, надо бежать! Она ведь не пришла. И он почувствовал себя как школьник, который замыслил побег с урока. И, еще раз глянув на часы, пошел к трамваю, радостно потирая руки. Вдруг его нагнал оранжевый трактор «Беларусь» и едва не зацепил своим гипертрофированным задним колесом. Росанов собирался было высказать трактористу все, что он думает о нем, но тут из кабины выпрыгнула улыбающаяся Нина. Ну разумеется, ей он не сказал, что в этот момент удирал.
Для загса нужны были два свидетеля, и он нашел пивную у рынка и взял двух мужичков, от которых потом никак не мог избавиться.
Еще он вспомнил, как пришел однажды с работы и застал ревущих Нину и Настьку.
— Что случилось? — спросил он, перепугавшись. — Что произошло?
На этот вопрос Настька ответить, разумеется, не могла, а Нина сквозь слезы еле выговорила:
— Оттого, что она плачет.
«Милые мои девочки, — подумал он, — милые мои дурочки! Ничего, все будет о’кэй. Прорвемся. Может, я найду работенку получше, а еще лучше — сделаю по-быстрому карьеру».
…Когда он пришел домой, Нина тут же дала ему подержать Анастасию для развития отцовских чувств. А тем временем приготовила завтрак. Он поел и провалился в сон.
Вечером просмотрел газеты в потом снова спал уже до утра. Утром поехал чинить машинки. Вечером посидел на лавочке с Анастасией, потом постирал пеленки и снова лег спать. Ночью походил по комнате с Анастасией, ревущей по неизвестным причинам, а утром несся на работу, в дневную смену.
«Надо делать карьеру, — думал он, — иначе каюк».
Однажды он получил письмо. Неизвестный доброжелатель писал: «Уважаемый товарищ Росанов! Зная Ваше несколько стесненное материальное положение, мы предлагаем Вам работу, за которую платят в три раза больше, чем на аэродроме. Работа только по ночам. График такой: через ночь — в ночь. Эта общественно полезная деятельность требует, правда, известной ловкости и смелости. Но в этом отношении, мы думаем, у Вас все в порядке. Работа, к сожалению, несколько опасная, ведь они кусаются. А общественная полезность Вашей будущей деятельности заключается в том, что ведь они, будучи выставленными из квартир, сбиваются в стаи, дичают, а иногда и бесятся и нападают на людей.
Итак, желаем успехов Вам на новом, общественно полезном поприще. Наш телефон 200-16-25. Спросите Милу, и мы Вас немедленно включаем в бригаду тринадцатым по списку (у нас вакансия). С пламенным приветом!»
Росанов зарычал от злости, как двенадцать рассерженных собак, и разорвал письмо в клочья. Потом собрал его по кусочкам и переписал себе в книжку телефон Милы.
«Надо побеседовать с шутником, — решил он, и у него потемнело в глазах. — Что я с ним сделаю! Что сделаю!»