Когда наконец колесо заменили и техники стали подкатывать к самолету водило для буксировки, Петушенко сам подбежал к ним.
— Что за бестолковщина? Неужели нельзя бегом?
— Бегом — только от милиции, — солидно заметил Лысенко, появившийся, когда колесо уже заменили.
Росанов видел эту травлю, хотел хоть как-то помочь Петушенко, но чувствовал свое полное бессилие. И все делалось так, что и не подкопаешься: все как положено, с заботой о безопасности полетов, о качестве обслуживания.
Вообще демагоги обожают всякие приказы, дополнения к приказам, изменения и изменение дополнений, всякие не отмененные со времен «Ильи Муромца» «положено» — «не положено», чтоб найти «документальное» оправдание своему в конечном счете нежеланию заниматься делом. А в области знания законов Строгов был, пожалуй, крупнейшим специалистом. Все свободное время он читал правила и приказы, вместо того чтобы повышать свой технический уровень.
— Где ты был, Лысенко, черт тебя побери? — спросил Лепесток.
— В медпункте. Зуб заболел.
Он открыл рот и показал зуб. Петушенко сплюнул и пошел прочь.
«Нельзя давить на самолюбие, — думал Росанов. — Ну а если уж ты хочешь, чтоб люди работали как машины — обеспечь их всем необходимым и знай все приказы и матчасть. И на энтузиазме, конечно, можно выехать, но тогда уж раскрой карты — и никакой тайной дипломатии. И сам ходи в телогрейке, и будь в первых рядах…»
«Вот, оказывается, как кидают в набежавшую волну…»
И тут он вспомнил, что «делает карьеру», и подумал… Впрочем, думать было уже некогда: в его сторону двигались «товарищи».
— Что у вас за работа? — спросил один.
— Регламент форма один-сто с заменами. Сейчас начинаем запуск и опробование двигателей, — сказал Росанов.
Строгов, играя роль этакого ворчливого, но добросовестного техника, мастера — золотые руки, педанта в выполнении всех пунктов регламента, подметал бетонку под воздушными винтами, хотя раньше никогда таким усердием и аккуратизмом не грешил.
— Все готово, товарищ инженер, — проворчал он, представляя, что сбился с ног. А начальства будто и не видел, полностью поглощенный работой. Где только этот старый комедиант веник нашел?
Излишне говорить, что Росанов показал товар лицом. И каждый техник проявил, говоря принятым слогом, чудеса трудового энтузиазма.
Еще крутились с легким жужжанием винты после пробы двигателей — один инспектор в наушниках сидел в кресле второго пилота, — когда на посадку зашел борт «восемьдесят шесть». Воздушный винт четвертого двигателя был остановлен и зафлюгирован.
— Что это с ним? — спросил инспектор с беспокойством.
— По-моему, они тренируются — отрабатывают посадку на трех двигателях. Имитируют особые случаи полета.
Инспектор и Росанов поглядели, как самолет произвел посадку, в конце полосы отрулил на рулежную дорожку и начал запуск четвертого двигателя.
— Точно. Тренируются, — сказал инспектор.
Глава 3
Люция Львовна шла своей подпрыгивающей походкой рядом с командиром летного подразделения Мамонтом. От быстрой ходьбы она раскраснелась, и на верхней губе у нее выступил пот. Мамонт не спеша переставлял свои длинные ноги, сердито щурил глаза — искал борт «восемьдесят шесть». Он был снисходителен и, насколько мог, вежлив, заранее извиняя женщину за глупые вопросы «про авиацию», хотя пишущей братии недолюбливал. Лет десять назад он возня с собой как-то одного щелкопера, не ожидая никаких пакостей, пригрел, что называется, змею на груди, а потом тот накрутил такого в газете, такого героизма накрутил, что все подразделение потешалось, а начальство вырезало талон за нарушение наставления по производству полетов (за героизм)!. Поэтому Мамонт особенно не расслаблялся, а подумывал, как бы половчее избавиться от общества назойливой журналистки.
Впереди, у ангара, уже собрались летные экипажи для тренировки. Заметив издали отца-командира, все разом как бы повзрослели, посерьезнели, смех и толкотня прекратились. Люция Львовна не могла этого не заметить и глянула на Мамонта чуть ли не с восторгом.
— О чем они говорили? О чем смеялись? — спросила она.
— Анекдоты, наверное…
— Вас боятся?
Мне об этом не докладывали.
— Уважают?
Мамонт подумал, что самолет, наверное, для тренировки не подготовлен, коли экипажи болтаются без дела, и в ответ только пожал плечами.
Он недолюбливал технарей, особенно после того, как они сожгли «три шестерки». Этот самолет был самый «летучий» в подразделении: ведь самолеты, как и люди, все разные.