— База так омерзительно работает, что ее следовало бы облить бензином и сжечь, — мрачно пошутил Мамонт, ЛПС одобрительно заулыбался: всех злила задержка вылета. Тем более истекал дефицит аэродромного времени, когда в небе нег столпотворения. Ну а кто из ЛПС помнит, чтоб тренировки начинались вовремя?
Ирженин сердито поглядывал на техников. Те вовсю «шустрили» — отцепляли водило, дозаправляли движки маслом.
«Раньше надо было шустрить!» — думал он, приняв метафору командира чуть ли не в буквальном смысле: развлекался.
«А как будем обливать Базу? По частям? Начнем с ангара?»
— Базу надо облить бензином и сжечь, — повторил Мамонт: он был необычно разговорчив, — а тех, что будут выскакивать, расстреливать. Только так здесь можно навести порядок.
Ирженин сделал вид, что прикидывает, где бы лучше расположить огневые точки, чтоб секторы обстрела перекрывались.
Наконец самолет был подготовлен.
— Поехали, товарищи! — сказал Мамонт.
— А знаете, Филиппыч, — сказала Люция Львовна, — вот командир все ругал Базу. У него даже есть изречение на этот счет. Чем вы объясняете это?
— Ничем не объясняю… Наземные вообще любят подсчитывать привилегии ЛПС, а ЛПС этого не любит. Не любит, когда про него говорят: «Ишь морду наел!» Ведь пилить по всей географии через шесть часовых поясов, и все сидя… И воздух, которым дышишь, пересушен — из компрессора двигателя. И кислородное голодание. И брюхо растет от неподвижности, и в животе урчит: молока нельзя перед вылетом, а также молочные изделия… А морду наедают оттого, что из-за кислородного голодания все время есть охота. Ну и толстеешь, и морда делается красная… Вон пошла на тренировку «восемьдесят шестая». Наконец-то!
Филиппыч поглядел, как самолет взлетает, и продолжал:
— И вот на земле всякие умники говорят: «Во, морду наел, а все ему мало». Морда-то, она, конечно, морда, а и нервы не в порядке, и геморрой, и мужские инстинкты притуплены. А на эстафете сидишь, разве отдыхаешь? Все одно привязан. Ну а потом, когда в профилактории спишь, обязательно рядом кто-нибудь храпит: не выспишься никогда по-человечески. Ну и потом самолеты все же летают по воздуху, варежку особенно не разевай… Хорошо посадил, чисто. Молодец!
Филиппыч поглядел, как самолет садится.
— Ну а какой техник думает, что на самолете летают люди? Сдернул фильтры, воткнул на место — и карту расписал. Есть такой анекдот. Бортмеханик спрашивает наземного техника: «Все готово?» — «Все, можешь лететь». — «Поехали со мной». — «Погоди, еще раз самолет обегу». Понимаешь теперь, отчего Васька так шипит на Базу? Вообще на земле не знают летной работы, а летун не знает, что и технарю тоже не сладко.
Внимание Филиппыча привлекли два техника, которые накидывали чехол на мотор, но им мешал ветер.
— Ну как ты зачехляешь? — заворчал он, как будто его можно было услышать за сотню метров. — Во дубина! Ветер! Заходи слева! Слева, говорю, заходи! Ну вот. Так. А ты чего стоишь? Помоги товарищу. Давно бы так! Лентяй ты, Академик!
Филиппыч укоризненно покрутил головой. Люция Львовна улыбнулась. Потом спросила:
— Почему вы недолюбливаете писателей?
— Врете больно, — отозвался Филиппыч. — Это что еще такое?
— А что?
— Два движка во флюгере. Ведь не должны по программе отрабатывать посадку на двух двигателях.
— Как во флюгере? Что это такое?
— Да вырублены, и лопасти установлены по потоку. Да…
Филиппыч начал было свое «выступление», но вовремя остановился, вспомнив, что рядом женщина, и только плюнул. Потом поднялся. Люция Львовна тоже встала. Они были одного роста.
— Что-то тут не то, — пояснил Филиппыч, — ну-ну, — начал он «подсказывать» пилоту, — выравнивай… так, так… Еще немножко… Доверни. Подбирай… Правильно. Это Ирженин… Молодец!
— Ирженин? Да? — оживилась Люция Львовна.
— Да, а вот и Линев-парторг сюда направляется. Картуз уж три раза поправил. Нервничает. А вот и сам Чикаев. Вынужденная, не иначе. Пойдем отсюда. Здесь нам делать нечего.
Самолет шел к перрону как-то нахально, сердито и, не пожелав заруливать на стоянку, выключил двигатели посреди рулежки: иногда самолет своим ходом может больше выразить, чем физиономии летного состава.
Из раскрывшейся дверцы сердито высунулась стремянка и сердито встала на крючки. Из кабины стали не спеша выходить летчики со спокойными лицами.
— Пойдем, пойдем, — сказал Филиппыч, — здесь и без нас разберутся.
Он смекнул, что журналистку надо отвести куда-нибудь подальше: еще сдуру напишет чего-нибудь про героизм. Конечно, ее писанину в печать не пропустят, а начальство выводы все-таки сделает.