Около дома Росанову мелькнуло еще одно «видение» — темно-вишневая «Волга» Ирженина. Сам он сидел за рулем и был в майке с портретом Иисуса Христа в терновом венце. Рядом сидела Маша в матросском костюме.
«Какая кретинская майка!» — подумал Росанов.
Дома он сел поужинать. В хлебнице лежал кусочек хлеба.
— Нет хлеба? — спросил он у Нины. Та была в самом веселом расположении духа и, улыбаясь, пошутила:
— Не так уж ты много зарабатываешь, чтобы…
Росанов вскочил, схватил стул и разнес его об пол, расколов при замахе еще и люстру. Потом швырнул ножку, оставшуюся в руке, в угол и вышел вон.
Шагая по улице, он бормотал:
— Вкалываешь на двух работах! Превратился в животное, в скотину! И ради чего? Ради чего? Кто бы мне объяснил, ради чего? Хоть топись. «Дурак же ты, братец… пошлый дурак! Поделом же тебе! Околевай себе, как муха…» «Грушницкий, — сказал я, — еще есть время. Откажись от клеветы… вспомни, мы были когда-то друзьями…» Боже! Что лезет в голову! Ну при чем здесь Лермонтов? Наверное, Ирженин и Маша поехали купаться.
— Утопиться, что ли? — спросил он себя вслух. — Жить совсем неохота.
Был вечер. Он сел на лавку и предался невеселым размышлениям.
«Дурак же ты, братец… пошлый дурак! Поделом же тебе…»
А потом побрел домой. Куда деться-то? Некуда больше идти. Некуда. «Не так уж много ты зарабатываешь». Дура, пошлая дура!
Нина, пользуясь хорошей погодой, гуляла с Настькой. Он щелкнул выключателем и тотчас увидел на темном столе белый конверт, белизна которого заставила его вздрогнуть. Точнее, это потом он подумал, что его напугал один вид конверта и он будто бы даже вздрогнул от одной только его белизны. Это было письмо от Люции Львовны.
— Чего ей-то надо? — проворчал он, словно ему напомнили о каком-то детском грехе.
Он нетерпеливо и неаккуратно («Ну чего ей-то надо, черт ее дери!») разорвал конверт. Мелкий, ровный, с летящими прочерками и сильным нажимом почерк («Нажим говорит о чувственности»). Листки небольшие, плотные. Он медленно, выжимая один листок за другим, как карты, собирался одним взглядом понять «все», но ничего не мог понять. Какой еще мальчик? Откуда? Откуда мальчик-то? Он принялся перечитывать, вдумываясь в каждое слово. И его охватил ужас. Может, это шутка? Ну конечно же, шутка! Такого и быть не может. Он попробовал улыбнуться. Нет, это не шутка: так не шутят. Ему показалось, что его жилы и мелкие кровеносные сосудики, вдруг, когда, он «все понял», разом расширились, наполненные под большим давлением; («Тысяча атмосфер!») тяжелой, как ртуть, жидкостью, а в этой жидкости — битое стекло и стекловата. Сердце провалилось куда-то вниз, в бездну, и дергалось в илистой луже, и было чужим. Но даже это чужое сердце («Ну какое я ко всему этому имею отношение?») исправно, под большим давлением гнало ртуть со стеклом и било в голову, отыскивая все новые и новые на каждом ударе сосудики.
«Не может быть! Как же так?» — пробормотал он растерянно.
Листки белели перед ним, разложенные как карты. Он хотел их разложить иначе, чтоб вышло что-то другое, а не «это». «С такими картами никак не сыграешь», — сказал он себе. Из неплотно привернутого крана на кухне (он и это услышал) торопливо капало. Он думал завернуть кран («Воду надо экономить! Запасы пресной воды не бесконечны!»), шагнул к двери, но тут же воротился, боясь оставить письмо без присмотра, словно буквы могли несмываемо отпечататься на потолке. Он тут же забыл, что хотел завернуть кран, вытащил спички и поджег уголок первой карты. Он глядел как зачарованный на вспыхивающую, берущуюся пеплом бумагу, и поджигал новые и новые карты, и испытывал нечто похожее на облегчение. Бумага ежилась и как будто слегка позванивала. И тут ему показалось, что это уже с ним было. Было это письмо, листки, и он их жег, и боялся, что они отпечатаются на потолке.
«А что же было дальше? Что дальше?» — пытался он вспомнить.
Когда остались ветхие черные лохмотья с еле заметными поблескивающими буквами, он аккуратно собрал все, чтобы не рассыпалось, и бросил в раковину. Потом открыл кран и стал внимательно следить, чтобы все унеслось в канализацию. Он глядел, как струя разбивает обрывки ломких черных лохмотьев, потом подставил ладонь, направляя струю по уголкам раковины, оставленный черный след стер пальцем и потом долго и задумчиво мыл руки, хорошо вытерся — каждый палец в отдельности, никогда так не вытирался — и закурил, глубоко затягиваясь.
Итак, у Люции Львовны родился сын. Неужели дети так вот и получаются? И он уже старше Настьки.