Он вспомнил, что письмо было написано веселым, даже каким-то разухабистым тоном. Люция Львовна как будто приглашала и его порадоваться. Она говорила, что ни в коем случае он не должен волноваться. Надо только иногда приезжать и гулять с мальчиком. Ну хотя бы два раза в неделю. «А потом ты и сам не захочешь уходить». Помощь? Конечно, желательна, но это уже зависит от… понял? Пока ничего не надо. Будь спокоен и счастлив. Кстати, расскажи, не было ли у кого-нибудь из твоих предков душевнобольных или пьяниц. Это очень важно.
У тебя, надеюсь, все будет в порядке. К сорока годам у тебя будет брюшко и кругленькая сумма на книжке. А твоему ребенку на кашку я заработаю всегда»…
Росанов начал прохаживаться по комнате взад-вперед. Потом вытащил бельевую веревку, отрезал кусок, вытянул из-за пояса рубашку и обмотался веревкой. Рубашку снова заправил в брюки и вышел из дому. Он нечаянно увидел себя в зеркальной витрине — на него глянул старик с диковатыми глазами без ресниц. Он вздрогнул. Впрочем, это было не его отражение, а старика, который каждый день совершал моционы.
«Это надо кончать, — решил он, — конец. Мелко. Как мелко! А если б это был ребенок от любимой женщины, какое это, наверное, счастье… Поклонение волхвов… Звезда Вифлиема, незнакомые люди обнимаются, звон колоколов, ликование — вот что такое ребенок от любимой женщины».
— Пойду-ка я в лес, — сказал он вслух и наклонил голову, прислушиваясь к своим словам. Потом поднял палец и повторил: — В лес, в лес! В лес по грибы.
Он ухмыльнулся. Почему-то вспомнил стенгазету. В стенгазете протаскивали одного механика, явившегося на работу в не очень собранном виде. Была нарисована карикатура, а под ней отрывок из объяснительной записки виновника:
«Я должен был выходить в ночную смену, а утром пошел в лес по грибы со своим другом… Мы были дома одни. Мы нажарили грибов и решили под них выпить, после чего я лег спать… Явившись в ночь, я был отстранен от работы начальником смены, так как от меня пахло, а был я трезвый».
На карикатуре изображены были два распевающих песни техника в аэрофлотовских фуражках с корзинками, полными грибов. Они пели:
И вот сейчас Росанов, выходя из дома, повторял про себя:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
Был вечер. Московское солнце, пыльное, усталое, пропахшее дымом выхлопа, клонилось к западу.
Росанов шел по парку, беспрерывно напевая, уже вслух:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
У него был в заначке червонец, который он берег на всякий пожарный случай, и вот этот случай настал. Других пожарных случаев не будет.
— Не будет! — повторил он вслух и свернул к магазину.
— Не будет, не будет! — запел он на мотив «Каховка, Каховка, родная винтовка».
В лесу было прохладно и сумрачно. Туман заклубился в низинах и пополз над водой пруда. Запахло прелой листвой. С дерева медленно спланировал, слегка потрескивая — так показалось Росанову — и раскачиваясь словно маятник, сухой листок.
Росанов стал озираться по сторонам, подыскивая место получше. Зачем ему место, он толком не мог бы ответить. Парк этот совсем незаслуженно пользовался дурной славой, которая тянулась, пожалуй, с незапамятных времен, и потому к вечеру здесь бывало пустынно.
Он увидел картонную коробку из-под болгарского «Рислинга», непонятно как попавшую сюда, разорвал ее и сделал нечто похожее на лежак. Трава стала уже сырой, и не хотелось на нее садиться. Он лег на картон, сорвал за хвостик фольгу с горлышка и сделал глоток. Он снова приложился, поднял указательный палец и произнес рассудительно:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
Он прислушивался к собственному голосу, обдумывая и «истолковывая» каждое слово этой «песни». И, помолчав, повторил задумчиво и грозя кому-то:
— Хо-ро-шо махнем! Хорошо!
Он пировал на корабле, получившем пробоины. Ну да, в трюм, значит, хлещет вода, корабль, значит, идет ко дну, а на верхней палубе танцуют молодые, счастливые и здоровые люди.
— Э-э, — махнул Росанов рукой… — Жизнь коротка — искусство вечно.
Сказавши так, он как будто успокоился, хотя знал, что успокоения быть не может. И ему сделалось даже весело от безвыходности положения.
— Вита брэвис! — сказал он, весело улыбаясь, и еще раз отхлебнул из горлышка. — Сик транзит глория! Сик! Во! Сик! — И он захохотал. Он схватился за живот и никак не мог остановить смеха, понимая всю его неуместность.