Он нажал кнопку — дверь открыла Люба. Она была в халатике и придерживала расходящиеся борта на груди двумя пальцами. Она была, пожалуй, без бюстгальтера.
— О-о! — проговорила она и поправила свои разбросанные волосы.
«Когда человек говорит «о», у него рот делается как «о», — подумал Росанов — а, если человек говорит «ю», тогда…»
Он задумался.
— О чем задумался? — спросила Люба.
— О том, что, если говорить «ю», ничего хорошего не получится…
— Зачем пришел?
— Пришел, чтоб сказать… Понимаешь ли, ну…
— Что?
— Что моя дочь научилась говорить «ю». И если говорить «о», тогда все в норме, а если «ю»…
Он стоял, придерживаясь за косяк, и двигал губами.
Люба заинтересовалась.
— Проходи, — сказала она.
— Да нет, все, что я имел сказать, я уже сказал.
— Зайди.
Он шагнул вперед — она стояла на дороге, запрокинув голову, на ее лице была фальшивая мольба и смирение. Впрочем, она уже смеялась.
— Ты — мой любимый писатель, — прошептала она.
— Я предал тебя, — сказал он, — предал и поэтому… поэтому…
— Что с тобой?
— Со мной все кончено. Я умер.
— Я тебя спасу. Хочешь, я тебя спасу? Заходи.
— Нет, меня уже ничто не спасет… и я попрошу никого не винить в моей смерти…
— Что, что?
— В моей смерти, — поправился он, криво ухмыляясь.
— Бедненький ты мой! — сказала Люба. Ее глаза наполнились слезами. Она обняла его, но он грубо освободился, выбрел на лестницу и вызвал лифт. Люба догнала его.
— Что с тобой?
— Пр-роиски капитала, — буркнул он, — темные силы, черти и бесы. Прощай!
— Я все знаю! — крикнула она. — Я знаю все-все!
Он нажал кнопку спуска и проворчал:
— Ни черта ты не знаешь.
Он представил, что Люба смотрит на то, как он проваливается в «преисподнюю» на лифте, и на мгновение увидел ее недоуменное лицо.
Он сел на лавку в тени тополей и задумался.
«Я должен что-то делать. Вот только забыл что. Из головы выскочило. Ну, начнем по порядку. Надо было купить собаке бутербродов — купил. Так. Сказал Любе, что моя дочь научилась говорить «ю»… Но ведь у меня было еще какое-то неотложное дело… Какое? Дай бог память. Что-то важное».
— Вспомнил! — выкрикнул он, вскакивая на ноги. — Вспомнил!
И он поехал к Люции Львовне. Но ее не оказалось дома. Он почувствовал себя школьником, которому объявили, что учитель заболел и урока не будет.
«Но это ничего не значит, — подумал он, — урок состоится. Потом».
Была ночь, когда он добрался до парка. Он бодро шагал к кусту, где спрятал веревку. А вот и картонки, на которых он возлежал. И тут он увидел собачонку.
— Бобик, Бобик! — позвал он. — Вот вам, Бобик, бутербродик. Ужинайте!
Собачонка сняла с бутербродов колбасу, а потом улеглась и перешла к хлебу.
Росанов нашарил под кустом веревку и сделал петлю.
«Нет опыта пока, — ухмыльнулся он, — но ничего. В следующий раз я сделаю это лучше…»
Он поискал глазами дерево с подходящим суком и, попрощавшись с собакой, забросил конец веревки на сук.
— Не низко ли? — спросил он, обращаясь к собаке. — Говорят, что «они» очень вытягиваются… Впрочем, за минуту не успеешь и вытянуться. Так будет в норме технических условий. Как ты думаешь?
Собачонка ужинала.
— Бобик, ты будешь свидетелем. Понял?
Собачонка заболтала хвостом.
Росанов сел на пень и закурил. Ему вдруг показалось, что он не имеет никакого отношения ко всему происходящему. Он просто участвует в постановке какого-то глупого фильма. Нечаянно он обнаружил в кармане рубашки одуванчик, который ему подарила соседка Ирица, и он… Нет, не он, а тот, который играет роль, подумал (голос за кадром):
«Это теперь единственное, что связывает меня с живущими».
Росанов поднялся и похлопал в ладоши, как режиссер, призывающий к вниманию.
— Повторим с одуванчиком! — сказал он. — Начнем со слов: «Что есть одуванчик?»
И тут для него перепуталось все: и жизнь, и игра, и актеры, и сценарий, и действующие лица.
«А вдруг все это подстроено? — подумал он. — Вдруг кто-то умный, осведомленный, бессовестный, склонный к розыгрышам, умеющий, как Калиостро, подделывать любой почерк… Если это так, то… И — никаких доказательств. Никаких! Просто загадочное самоубийство».
«Что есть одуванчик? — спросил он себя. — Вот он есть, а вот его нет. И все мы на земле одуванчики. Ладно, пусть будет как вещественное доказательство».
Он сунул стебель в английскую булавку, что была пристегнута к карману.