— Здравствуйте, — сказал Росанов.
— Здра… Слу…
— Вы приказ, который подписали, читали? О вынужденной.
Чикаев засопел.
Росанов пришел в восторг от собственной храбрости:
— В этой комедии надо бы поменять действующих лиц. На себя я беру только то, что рядом со мной не было авиатехника. Вообще-то приказ надо переписать.
— Что такое? — Чикаев нахмурился. Впрочем, как истинно деловой человек он уже понял причину визита, но еще не разобрался в деталях.
У Росанова врожденный страх перед начальством перешел уже в какой-то особенный восторг: его несло как с горы по кочкам.
— Виновники этой вынужденной следующие товарищи, — заговорил он, глядя на Чикаева, — Строгов, Линев и в некотором роде начальник Базы. Помните, когда сливали масло? Вот тогда-то и был введен дефект. Строгов поставил клапан вверх ногами. Линев расписал карту, а вы присутствовали при этом и не пресекли нарушения.
— Садитесь, — сказал Чикаев, — прошу по порядку.
Росанов занял стул и повторил, понимая, что повторение нужно Чикаеву для обдумывания своих действий.
— У вас есть схема? — спросил Чикаев.
Росанов вытащил свою книжку с переснятыми схемами, нашел нужную и развернул ее перед шефом. Тот заложил пальцем нужное место, перепустил листки, одобрительно хмыкнул.
— Ну а я скорее выйду на улицу без штанов, чем выпущу самолет без масла, — сказал Росанов.
— Этот клапан?
— Так точно.
— Кому говорили?
— Никому.
— Ладно, — сказал Чикаев, — что-нибудь придумаем.
Глава 6
Когда дверь за Росановым закрылась, Чикаев дал волю своему гневу.
— Черт знает что! Куда глядел этот демагог Строгов? Неужели он ничего не знал про этот клапан? А Линев? Может, и он ничего не знал? И в такое время, когда ошибки нежелательны. Вот к чему привела Линева его ностальгия по самолетам! Мастер — золотые руки! «Золотая ручка».
Мелькнуло и тут же исчезло нелепое предположение: а вдруг он нарочно, чтоб насолить?
Дверь раскрылась, и на пороге возник Филиппыч.
— Здравствуйте, заходите, садитесь, — сказал Чикаев, — опять пришли за кого-нибудь просить? За кого на этот раз?
Старик проследовал через кабинет, сел в кресло и о чем-то задумался.
— Кофе? — предложил Чикаев.
— Спасибо. С вынужденной что-то нечисто, — сказал Филиппыч. — Росанов не мог выпустить самолет без масла. И Войтин не мог вылететь без масла. Не те это люди. Я знаю.
Чикаев насторожился. Филиппыч продолжал:
— Технически этого вопроса я не решу. Я в тонкости новой техники влезть не сумею. А душой чувствовать и понимать могу. Росанов не виноват. И Войтин.
— Что вы предлагаете? Отменить приказ?
— Тут вот какое дело. Этот Росанов работает на двух работах, и обе где не похалтуришь. Жена не работает, дочка постоянно болеет. Нелегко человеку. Но не то плохо, что нелегко. А то плохо, что он, проработав на машинках для стрижки газонов, приходит малость уставшим.
— Что предлагаете конкретно?
— Отправить его на Север. Там всякие надбавки — нолевые да широтные. Инженер он неплохой. Поршневую авиацию тоже знает. А машинки для стрижки газонов пусть ремонтируют другие.
— Хорошо, Филиппыч. У него есть допуски на поршня?
— На все, кроме, разумеется, вертолетов. Вертолетов он не знает. Нельзя забывать о людях, дорогой ты мой, наше общество духовное. И авиация — дело духовное. Как у нас начнется бездушие и негодяйство, нам конец. Думай о людях.
— Обо мне бы кто подумал, — вырвалось у Чикаева.
Он пожал протянутую Филиппычем руку и невесело ухмыльнулся. Когда тот вышел, нажал кнопку селектора и вызвал своего зама по общим вопросам. И тот незамедлительно явился. Правильнее скажем, ворвался, как вихрь, так как медленно ходить не умел. Однажды он с серьезнейшим видом, привлекая на помощь законы строительной механики и высшей математики, доказывал на бумажке, что человек задуман матерью-природой существом бегающим. И все беды человечества происходят оттого, что люди ходят. Кличка у него была, как уже где-то говорилось, Термоядерный.
Несмотря на свою подвижность, был он толст и потому казался много старше своих лет. На самом деле ему едва стукнуло тридцать три.
Он был человеком прямым и всегда резал так называемую правду-матку в глаза. Правильнее скажем, он слишком хорошо знал дела Базы и расклад сил и потому, говоря правду-матку, ничем особенно не рисковал и всегда прекрасно чувствовал, с кем и как надо говорить. Впрочем, он умел и темнить с «откровенным» и простодушным видом.