— Если не блуданем, — влез радист, намекая на штурманскую службу, склонную к «блужданиям», особенно над океаном, где нет наземных ориентиров.
— Прекратить склоку, — приказал Ирженин.
Когда подъехали к самолету, мотор уже был опробован и загорожен брезентовым щитом, чтоб не выдуло тепло.
Росанов, сидя на плоскости, держался за переднюю кромку крыла, чтоб не сдуло, и загораживал заправочный пистолет полой куртки.
Ирженин двинулся вокруг самолета «по схеме осмотра». Пнул ногой хвостовой лыжонок, пощупал руль высоты, постучал ладонью по стабилизатору, словно не доверяя глазам и желая убедиться в наличии этих частей на ощупь, и пробубнил:
— Хвост на месте, лыжонок на месте.
Он потрогал плоскость. Подойдя к радиатору, поглядел, закрыты ли замки капота, и постучал по капоту. Потом поймал красный длинный флажок на заглушке, похожий на трепещущую в потоке рыбку, и вытер выпачканную руку.
Росанов проверил, как закрыты горловины бензобаков. Потом проверил уровень масла по нырялу.
— Без масла не улетим? — съехидничал Ирженин. — А кстати, где врач?
— Я в кабине, — раздался женский голос из самолета.
Ирженин зашел в кабину и сказал:
— Здравствуйте. В полете садитесь поближе к пилотской кабине — там теплее. А что там стряслось?
— Похоже, самоубийство.
— Так мы на похороны? Тогда есть смысл переждать пургу.
— Он еще жив… А вы меня разве не узнаете?
Врач, молодая, не лишенная приятности женщина, глядела, запрокинув голову, на Ирженина.
— Узнаю. Мы с ваш уже один раз катались.
Женщина смутилась. Ирженин и сам смутился:
— Вот тут садитесь. Вообще-то рейс вряд ли будет слишком уж веселым.
— С вами хоть на край света, — отозвалась женщина, силясь быть ироничной.
Экипаж прошел в кабину. Росанов начал запускать мотор. Когда вывел на малый газ, отшагнул, уступая место командиру. Тот сел, дотронулся до штурвала одним пальцем и спросил:
— Отчего штурвал не нагрел?
Радист заулыбался шуточке командира и начал бодро и даже «весело» читать предстартовую «молитву»:
— Формуляры! Подушка туннеля маслорадиатора! Чехол на ПВД!
Ему отвечали:
— Есть! Снято! Включено! Согласовано!
Закончив «молитву», он громко захлопнул корочки.
— Жизнь прекрасна и удивительна! — сказал Росанов.
Ирженин заерзал, отыскивая из тысячи возможных единственное удобное положение в кресле. Вот так, пожалуй, хорошо. Нет, микрон влево. Полмикрона назад. Так! Он завертел головой, ища перчатки. Росанов свистнул — Ирженин оглянулся. Росанов кивнул на кресло второго пилота, где лежали перчатки, во тут же сам быстро схватил их и протянул командиру. Потом исполнил непременный обряд вытирания фланелькой стекол приборов и остекления кабины перед командиром (так всегда делал Войтин).
Ирженин запросил:
— Самоедская-старт! Я сорок два тридцать семь. Прошу выруливать. Взлет по готовности.
— Сорок два тридцать семь, я — Самоедская-старт! Выруливание, взлет по готовности разрешаю, — отозвался голос диспетчера.
Ирженин устроил руку в тонкой лайковой перчатке на секторе газа и пошевелил пальцами, отыскивая и здесь самое удобное положение.
— Будешь подсказывать скорость, — сказал он Росанову.
— Есть!
Самолет, переваливаясь с боку на бок, слегка поскрипывая расчалками, заскользил на старт, вздрагивая от порывов ветра. Металлические незанятые вешалки зазвякали.
Взлет производился вслепую, по ГПК. Росанов на ухо диктовал Ирженину скорость.
— Восемьдесят! Сто! Сто десять!
«Скоро отрыв, — подумал Ирженин, с трудом удерживая машину, — не снесло бы на камни».
И осторожно взял штурвал на себя. Самолет вынырнул из белой мглы.
— Самоедская-старт, я сорок два тридцать семь, взлет произвел, — сообщил Ирженин на землю.
Он изредка взглядывал вниз, где на туманной поверхности пурги неслась, то проваливаясь, то подходя почти вплотную, тень самолета. Налетел всплеск тумана — сделалось темно — на остеклении осталась пленка льда.
«И плюс ко всему обледенение», — подумал Ирженин, и, словно с этой его мысли сталось, Росанов включил обогрев стекол на максимум. Ирженин одобрительно кивнул.
— Соображаешь почти как Войтин, — сказал он.
— Нет, до него мне далеко!
Летели над открытой водой, что не положено одномоторным самолетам, но надо было обогнать салехардцев.
Через час ветер утих, и над открытой водой поднялись туманные стены, повторяя в точности очертания разводьев.
— Погода ни к черту, — сказал Ирженин.