— Обледенение. Расчалок уже не видно; как в чехлах.
— Чувствую спиной.
Ирженин с трудом удерживал неустойчивую машину. С его лба лил пот.
— А вон миша. Ни разу не видел, — обрадовался Росанов.
— Не до миши теперь…
Ирженин тем не менее глянул за борт. Он увидел только следы, оставляемые на снегу, и длинноногую тень. Сам медведь был невидим.
— Мама, — сказал Росанов, — и двое ребятишек.
— Командир! — сказал радист. — Салехардцы вернулись из-за обледенения. Теперь мы в небе одни.
Ирженин запросил разрешение изменить высоту, надеясь найти воздушные потоки, где обледенение меньше.
И уже через несколько минут почувствовал, что машина сделалась легче. У него было такое ощущение, словно с него самого отскакивает короста и он сам делается легче, свободнее, быстрее на ходу. Он позволил себе немножко расслабиться, но по-прежнему видел все приборы и чувствовал машину как продолжение своего тела.
— Значит, вернулись, говоришь?
— Вернулись.
— Ну а мы не вернемся.
— Солнце справа. Эй! — повернулся Росанов к штурману. — Или я ничего не понимаю, или тут какой-то непорядок.
— Ты, инженер, гляди, чтоб твои палки не остановились, — отозвался штурман, — а с солнцем — мое хозяйство.
— Тогда извини.
Земля затянулась туманом. Штурман, просунув голову в астрокупол, уточнял маршрут. Потом поправил навигационную линейку, что торчала за голенищем, и подошел к Ирженину.
— Извини, командир, — сказал он, — бестолковочка вышла. Блуданули на сто восемьдесят градусов.
Росанов не без злорадства поглядел на штурмана.
Ирженин сказал:
— Он шел на Одессу, а вышел к Херсону. Дон Блудило!
«Теперь на обратную дорогу не хватит горючки», — подумал он, пробегая взглядом по приборной доске и прислушиваясь к мотору.
Выправив курс, командир сказал:
— Что-то жестко работает мотор.
— Только в режиме набора, — отозвался Росанов.
В грузовой кабине в нарушение всех правил стояла газовая плитка с баллоном и на конфорках кастрюли, закрепленные проволочной дужкой.
Штурман пошел готовить обед.
— Мучают угрызения совести, — сказал Росанов, — пойду-ка лучше я. У меня в воздухе работы совсем мало. А из-за него мы можем затесаться вместо Канина в Канаду.
Через полчаса он спросил Ирженина:
— Товарищ командир, вы будете мыть руки перед едой?
Разумеется, это была шуточка.
— Врачиху накорми.
— Уже ест.
Росанов подал Ирженину миску, а сам сел в кресло второго пилота и взял управление.
Потом Ирженин пил кофе, держа горячую кружку рукой в перчатке.
— Ну ты, Витюша, прямо как Войтин.
— Нет. До него далеко.
— Братцы, вижу костры! — обрадовался штурман. — Видишь, командир?
— Что-то светится.
Но через минуту костры превратились в Венеру, которая едва отступила от горизонта.
Попали в полосу тумана.
— Командир, — сказал штурман, у него был вид побитой собаки, — через пять минут приехали.
— А не врешь?
— Хоть убей, не вру.
— Это, пожалуй, не туман, а облачность, — сказал Ирженин.
— Да, пожалуй, — согласился Росанов и включил радиовысотомер, — а там кто его знает.
— А берега здесь высокие. Не поцеловаться бы. Нижняя кромка облаков не достает земли. Так я понял?
— Так, — согласился Росанов, — если это облака, а не туман.
— Ныряем?
— Почему бы нет?
— Займи место второго пилота. Только по приборам. За борт не глазеть.
— Есть!
Самолет пошел на снижение. Погрузились в белый мрак, стало трясти, капли воды побежали по обогреваемым поверхностям остекления, как насекомые. Исчезли красные крылья самолета, вместо них стала белая, рыхлая, с краснотцой масса.
«А вдруг это туман?» — подумалось Ирженину, но тут белизна стала неуловимо меняться: в молоко медленно вливалась прозрачная вода.
— Сто метров, — сказал Росанов.
Теперь нижняя кромка беспокойно ворочающихся серых облаков была над головой.
— Костры! — сообщил штурман.
— Вижу. Зайдем с суши.
Выполнив заход на посадку, он не увидел ожидаемых костров и заволновался: это уже ни в какие ворота не лезло.
— Командир, — услышал он слишком спокойный голос Росанова, — по радиовысотомеру высота пятьдесят, а по барометрическому мы под землей.
— Как? — вырвалось у Ирженина, и он ощутил холод между лопатками и не увидел, а скорее почувствовал костры. Они были выше самолета, на вершине плоской горы. На самолет надвигалась размытая в сумерках, дымящаяся стена. И Ирженин сделал единственное изо всех возможных в этот миг необходимое движение — плавно (не рванул, плавно!) взял на себя штурвал и слегка дал ногу.