В следующее мгновение он уже не думал об этом приключении, оставившем во рту кисловатый привкус страха, так как нужно было довернуть чуть вправо.
Войдя в «коридор» между двумя бочками с горящей в них соляркой, он увидел впереди еще два огонька.
Но на земле, в неестественной, звенящей тишине выключенного мотора, он снова подумал о том мгновении, которое могло быть последним в его жизни и жизни его товарищей.
«Ладно. Обошлось», — подумал он. Мир вновь приобрел прочность. Он выглянул в форточку и ощутил внезапную радость.
Росанов закурил.
— Этим не говори, — сказал Ирженин, — чего им зря нервничать?
Росанов заулыбался. Ирженин давно не видел, чтоб он так радовался.
— Чему обрадовался?
— Ну… ну… что все обошлось.
— Не испугался?
— Откровенно?
— Откровенно.
— Не испугался.
— Ну ты у нас герой.
А в самолете уже слышались разговоры, шаги, стук.
— Пойдем, герой, погуляем по городу. И движок посмотри. И подсуетись насчет горючки.
Были светлые сумерки. Горела с копотью солярка в бочках, освещая неровным светом сгрудившихся у самолета людей, русских и ненцев, и оленьи упряжки. На одной нарте лежал бледный пожилой ненец. Его лицо при других обстоятельствах могло бы показаться Ирженину приятным и даже мудрым. Старик как будто видел то, что недоступно другим людям. Росанов, глядя на старика, пришел в крайнее волнение.
— Что с тобой? — спросил Ирженин.
— Ты помнишь, я тебе говорил о «просветленном»? Ну, вокруг человека как бы сияние? Ну, это Юрина теория о просветлении и о спокойном отношении к смерти.
— Помню.
— Так это он. Тот старик, вокруг которого сияние.
— Да ну?!
Ирженин поглядел на самоубийцу.
— А что побудило его попытаться перейти в иной мир?
— Сейчас узнаем.
Росанов обратился с этим же вопросом к первому человеку, который показался ему побойчее.
— Непонятно, — заговорил человек, — передовой оленевод. Что характерно, орденоносец. Добрейший человек. Не захотел на пенсию. «Я, — говорит, — неграмотный, я не могу, как тунеядец, целыми днями книжки читать. Я умирать буду. Без работы я не умею». Ну а начальство не поняло его. Оно решило, что от безделья еще никто не умирал. Тогда старик нарисовал карту, обозначил место, где его похоронить и где найти тело и ружье. Что характерно, очень умный старик, хотя и неграмотный. Вместо подписи ставит родовую тамгу. Очень хороший человек. Прямо ну светлый человек.
Росанов и Ирженин переглянулись.
Росанов пошел хлопотать о дозаправке: после ошибки штурмана бензина могло не хватить. Но бензина здесь не было.
Пошли на взлет. Ирженин, делая круг, бросил прощальный взгляд на огни и людей, задравших красные с холода лица. Некоторые махали руками.
Через полчаса полета Росанов сказал:
— Придется где-нибудь подсесть. Лететь дальше нельзя.
— Бели б не встречный ветер, могло бы и хватить, — сказал Ирженин, — путевая скорость совсем мизерная.
Он повернулся к радисту и сказал:
— Поговори с Н.
Рука радиста задрожала на ключе.
— У них только автомобильный, — сказал он.
— Надо садиться, — сказал Росанов.
— Может, дотянем на остатке?
— Нет. Впрочем, если охота садиться в тундре или на воду, не возражаю.
Когда сели в Н., врач спросила:
— Уже прилетели?
— Нет, — ответил Росанов, — подсели на заправку.
— А что будем делать с автомобильным бензином? — спросил Ирженин.
— На среднем режиме можно работать и на нем. А взлет и посадку произведем на родном бензине. Сейчас только перекачаем родной в одну плоскость, а другую зальем семидесятым полностью.
— Как же ты перекачаешь? Ведь тут не предусмотрены перекачивающие насосы на случай разгильдяйства и самодеятельности.
— Ну а голова-то на что? Сниму обратные клапана. Наклоним самолет, а когда бензин перетечет на одну сторону, воткну клапана на место. Другого выхода нет.
— Самолет будет идти с сильной тенденцией к крену, — сказал Ирженин, — ведь родного у нас с гулькин палец.
— Это так, — согласился Росанов, — но иного выхода у нас нет.
Когда санрейс был выполнен и самоубийца доставлен в больницу, Ирженин спросил:
— Как же тебе, удалось уговорить техников сделать регламент?
— Ты же присутствовал и сам слышал, что я им говорил.
— Нет, тут что-то не то.