— Ну что? — спросил Костенко.
— Все в порядке, — пробормотал Росанов, — пока… все в порядке.
— Чего у тебя руки дрожат?
— Устал. Перебирали передний мост. Когда будет самолет?
— Послезавтра, если утихнет. Пойдем ко мне, вспомним молодость.
Вспомнив молодость, он заснул на постели Костенко. А проснувшись, увидел солнце.
Он, сидя в вагончике, играл в шахматы, когда позвонили по телефону и сообщили, что самолет, идущий в Тикси, садится через пятнадцать минут.
Присутствующий тут же Костенко сказал:
— Совсем забыл! Передашь в Тикси жене местного инженера панбархат, а ему самому несколько блоков сигарет. Ее ты помнишь — врач Зоя.
Когда Росанов вышел на перрон, то увидел самолет, заходящий на посадку. Самолет приземлился, подрулил к строеньицу, громко именуемому аэровокзалом, и вырубил двигатели, не дав им охлаждения.
«Нарушение!» — отметил про себя Росанов.
К самолету подкатили трап, на свет божий вышли пассажиры и экипаж.
Командир подошел к нему и поздоровался за руку.
— Как дела?
— Лучше всех, — весело ответил Росанов.
— У меня тоже все чика в чику. Куда сейчас?
— В Тикси. Мотор менять.
Росанов забрался в самолет, занял свое место, вытащил из кармана отверточку и подвернул на стоящем спереди кресле винт стопора: теперь спинку на этом кресле не откинуть, и, следовательно, не будут давить ему на колени. Свое же кресло он снял со стопора и опустил спинку почти горизонтально. У Костенко он не выспался, был сердит на весь мир, и его не мучили угрызения совести из-за того, что впереди сидящему будет неловко.
Впереди сели два молодых человека, и Росанов не без злорадства поглядывал, как сидящий перед ним малый пытался откинуть спинку кресла. Он смотрел на его розовый затылок, на его крепкие розовые уши и светлую щетинку на затылке и ехидно улыбался.
«Но черт с ним, — думал он, — тоже, наверное, хорош гусь. Поди, живет без последствий. Посиди, посиди торчком. Трудности закаляют волю. Давай, давай, жми», — подбадривал он молодого человека.
Росанов думал заснуть, но вспомнил, что стюардесса разбудит из-за карамельки.
Пассажиры заполняли салон.
Вокруг были все северные пассажиры, привыкшие к самолетам, как горожане к трамваям. Нигде не слышалось разговоров о «воздушных ямах» (что это еще за «ямы»?), никто не храбрился и не болтал языком, показывая, будто бы не боится, однако все стремились в «хвост», где якобы безопаснее.
Росанов глядел на затылок волевого парня, который, похоже, решил во что бы то ни стало сломать кресло.
— Позвольте! — обратился Росанов к нему, тот обернулся и с любопытством уставился на Росанова. — Не давите на спинку. Я сейчас все устрою.
Он подвернул стопор. Парень откинул спинку и горячо поблагодарил своего спасителя.
Дежурная пересчитала пассажиров, пересчитала посадочные талоны и бодро, по-спортивному сказала:
— Счастливого пути, товарищи!
— Физкультпривет! — сказал Росанов.
В Тикси стояли мороз и пыль.
Он пошел в гостиницу и сразу отыскал московских техников.
Появление инженера — все-таки начальство! — вряд ли в ком могло вызвать особую радость. Техники, сидя в одном номере, глядели на Росанова исподлобья, тем более был он чужой инженер, с ним можно особенно и не церемониться. Росанов это почувствовал. Он бодро поздоровался и прочитал текст телеграммы.
— Все ясно? — спросил он.
— Все, — ответили техники.
— Успеем?
— Может, и успеем.
— Отдыхайте. Завтра подниму рано. Я в одиннадцатом номере.
Он открыл дверь своего номера и увидел Войтина. Войтин сидел за столом. Перед ним лежали разбросанные по винтику часы и сумка со слесарным инструментом.
— Привет! — сказал Росанов. — Как жизнь?
— Хорошо! — ответил Войтин совершенно искренне.
Росанов подумал, что давно не встречал человека, который живет «хорошо»: все или «ничего», или «по-всякому», или «нерегулярно».
— А здесь чего сидишь?
— Проштрафился. Сняли с летной работы на три месяца. Сюда прислали менять движок на «восемь-восемь». Под твое начало.
— Чего ж не начали демонтаж без меня?
— Я этих техников видеть не могу. У них не руки, а черт знает что! У нас в полярке таких «бойцов» гнали грязной метлой… Один себя молотком по пальцу ударил. Не уважаю таких, которые сами себя калечат. Сам возись с этим добром, а меня — уволь!
Войтин говорил, не отрываясь от работы.
— Но двигатель могли бы содрать. Дело нехитрое!
— Уволь, инженер, уволь! А работать буду после того, как они уйдут спать. Или вообще не стану.