— Взял бы на себя миссию воспитания этих мальчишек.
— Нет, инженер, это не по моей части. Это по части Ирженина… А вот куда делось тогда масло, до сих пор не пойму.
— Я бы тебе рассказал, да, боюсь, ты шум поднимешь. А тут замешано начальство.
— Ну, если так, то я буду молчать как рыба об лед. Ведь схватываться с ним — то же, что целоваться с львицей: страшно и никакого удовольствия.
Когда Росанов закончил свой рассказ, Войтин закончил ремонт часов.
— Сам докумекал? — спросил Войтин.
— Сам. Чьи это часики?
— Есть тут одна… Подруга дней моих суровых. Работает на метео.
«И этот гусь лапчатый, — подумал Росанов, — как это омерзительно, когда мороз и пыль!»
— А Ирженин, наверное, сейчас дома сидит, — заговорил Войтин, — книжки читает, мальчишек своих дрессирует да по девке страдает. И девку его я видел. Ничего. В порядке. Но таких много. А ему только свистни — и всяких разных табун набежит. Выбирай каких хошь: рыженьких, черненьких, ушастеньких. Вот и тут по нем страдает одна врачиха. Замужем, ребенка имеет, а страдает. Но он благородный. Он на нее ноль внимания. Говорит: «Нельзя путешествовать около семейной пары — будут дурные последствия».
Росанов выслушал монолог Войтина и сказал:
— Нет, он сейчас на дежурстве в Самоедской. А где живет местный инженер?
— Рядом.
— Не знаю, удобно ли беспокоить его в нерабочее время.
— Если по делу, а не ради зубоскальства, то удобно. Что бы такое сделать?
Войтин стал осматриваться, ища работы.
— У тебя, кстати, есть электробритва? — спросил он. — Если есть, я тебе на ней щетки поставлю вечные. С самолетного генератора.
Росанов опустился на первый этаж и из комнаты дежурной позвонил местному инженеру.
— Сейчас зайду, — последовал ответ. И в самом деле, через минуту в гостиницу вошел мужчина, молодой, худощавый, одним словом, бодрячок.
— Росанов?
— Так точно!
— Максим. Очень приятно. Пойдем ко мне. На пельмени. Одеваться не надо. Через дорогу. Панбархат? Спасибо. Там и о самолете поговорим.
У инженера Максима Комарова, ограждаясь от скуки провинциальной жизни, собралось кое-какое общество, по-видимому, техники, инженеры и бортмеханики с женами. Общество сидело за длинным, белым от муки столок и лепило пельмени.
— Инженер Росанов Витя, Советский Союз! Познакомишься со всеми в рабочем порядке. Мать, тебе тряпка, мне — сигареты, — Максим положил блоки на стол, — травитесь на здоровье. А он насчет движка. Вопросы есть? — И продолжал без всякой связи: — А в гостинице вчера драка имела место. Диспетчера АДС стукнули графином. Такой красавец парень! А ныне полуфабрикат.
— Вот до чего бабы доводят, — послышался женский голос из кухни, показавшийся Росанову знакомым. И в комнату вошла врач Зоя, с которой выполняли санрейс на Канин.
— Здравствуйте, — сказала она, увидев Росанова, и слегка смутилась.
«Ну, все ясно», — подумал Росанов, раскланиваясь.
— Как наш самоубийца поживает? — спросил он.
— С ним все в порядке. Между прочим, человек редкого мужества.
На вопросительные взгляды гостей Зоя ответила:
— Мы знакомы оттого, что ездили вместе на Канин.
— А вы, молодежь, — обратился Максим к двум девочкам лет четырех и мальчику лет трех, — вот за эту линию не заходите. А то будет ремня.
Он достал мел и провел на полу линию. «Неужели так и таскает мел в кармане?»
— Там ваша территория, здесь — наша. Понятно?
Дети сказали, что понятно.
Росанов сел и начал сосредоточенно лепить пельмени.
— Дымит печка, — сказала одна из женщин, — отчего?
— Лучше умереть от дыма, чем от радикулита, — изрек Максим. Он был балагуром.
Пельмени отвлекли Росанова от мыслей, и он полностью отдался этому занятию, которое подразумевает удовольствие в дальнейшем. Ему пододвигали кружочки теста с фаршем, а он, перегнув, залеплял кружок, сводил в одно острые хвостики и клал готовый пельмень на фанерку, придерживаясь, как и все, порядка в раскладе для удобства подсчета. Пельмени обязательно надо сосчитать, чтоб потом похвастаться: съели полторы тысячи или две. Шла неторопливая беседа ни о чем: о самолетах, о болезнях, о панбархате, о детях, о погоде, о солении капусты, строительстве БАМа, о собаках, об ослах, о розах и Тегеране.
Наконец все тесто вышло, пельмени были пересчитаны, а тем временем две другие женщины принялись за стол: подали грибы, капусту, соленые огурцы.
— Ну-ка, мать, — обратился Максим к жене, — что там у нас есть на компрессы? У нас тут сухой закон на время навигации, — пояснил он Росанову.