— На шкафу. Сам лезь. У меня юбка узкая.
Росанов забыл о своих заботах и что-то двигал, что-то куда-то выносил, чему-то смеялся. Ему нравилось это скольжение по поверхности, когда не задумываешься даже о том, как мало знаешь людей. И уже через несколько минут его плоть, согретая изнутри, трепетала от предвкушения: жирная осенняя оленина и настоящие пельмени.
— Дорогие товарищи! — поднялся Максим. — Позвольте мне произнести слово о пельменях.
— Перейдем лучше сразу ко второму пункту повестки, — предложил кто-то.
Росанов внимательно посматривал на общество, стараясь понять, кто с кем. Потом подумал, что жизнь имеет видимость. И видимость — это одно, а то, что не видно, — это другое, третье, четвертое. Невидимое так сложно, и перекручено, и разноцветно. И как только оно вмещается в ограниченную оболочку видимого? И за каждым словом стоит второе, третье, четвертое. Матрешки. Люди тоже матрешки, деревянные разноцветные фигуры.
Когда Росанова спросили, откуда он знает Костенко, он ответил:
— Я с ним учился.
Женщины переглянулись.
— А что, это плохо? — спросил он. — Ну то, что мы вместе учились?
— Да нет, это неплохо, — ответила жена Максима.
— И ты давно на Севере? — спросил мужчина с красным, как у большинства техников, лицом.
— Я — чечако, — сказал Росанов, виновато улыбаясь.
И все потупились, словно он сказал не то.
— У нас таких слов нет, — пробормотал Максим под нос, — нет ни салаг, ни этих… У нас просто говорят, сколько работал на Севере. И все.
«Вот он — первый урок, — подумал Росанов, заливаясь краской, — пижонство здесь не в ходу».
Он вспомнил, что у Костенко был полный Джек Лондон, которого тот знал наизусть, не осмеливаясь сомневаться даже там, где этот большой писатель совсем уж завирался. Впрочем, Костенко был лишен чувства юмора и чувства реальности и слишком всерьез относился и к себе, и своему туризму.
И Росанов подумал, что, наверное, есть что-то тайное, связанное с Костенко, ставшее явным. И еще он подумал, что здесь, за тысячи километров, люди ближе друг к другу, чем соседи на одной лестничной клетке в большом городе.
Детишки сидели за своим столом, за «демаркационной линией», и подражали взрослым.
Раздался звонок, и тут же вошла женщина, так как дверь была по-северному не заперта, и сказала, что нужен врач.
Жена Максима проглотила пару пельменей, поднялась и положила вилку. Она торопливо оделась и взяла с собой всегда собранный чемоданчик. Ей дали на дорогу яблоко. Она взяла второе.
— Больному, — пояснила она.
А стол был прекрасен: пельмени с мясом, грибами, картошкой. Копченая оленина, олений язык, рыба нескольких сортов. Все наслаждались жизнью.
Жена Максима вернулась часа через полтора. Она залпом выпила рюмку спирта, к которой раньше не притрагивалась, и расслабленно села на диван.
— Что там? — спросил Максим.
— Не пойму, что с ним, — вздохнула Зоя. Росанов вдруг понял, как она молода. Наверное, год или два, как закончила институт.
Разговоры прекратились, и все посмотрели на Зою.
— Ты бы, мать, шубу сняла, — сказал Максим с шаржированным упреком. Зоя не обратила внимания на его предложение.
— Температура около сорока-… Ребенок… Мальчик. И судороги. А легкие чистые. Ничего не пойму! Мать с ума сходит.
— Так оно и должно быть, — заметил Максим назидательным тоном, — мать должна сходить с ума. На то и мать.
— Я не могу поставить диагноза. Я не пойму, что с ним. У него как будто все в порядке.
Зоя смахнула слезы и поднялась. Некоторое время она ходила взад-вперед по комнате, потом сняла шубу, но тут же снова надела и двинулась вон.
— Ты куда?
— Туда.
Она вернулась, вытащила из холодильника коробку, положила в чемоданчик и направилась к выходу.
— Засандаль ему пенициллина, — посоветовал Максим.
— Я сделала укол.
— Ты, Максим, оказывается, здорово разбираешься в медицине, — сказал кто-то.
— Не больше, чем она, — ответил тот.
— А отец мальчика в Булуне. Наверное, ничего не знает, — сказала Зоя. — Что делать? Что делать? Вот когда самоубийца на Канине умирал, я знала, что делать, а сейчас я в панике.
— И этого оживишь, — успокоил Максим.
Росанов поразился тесноте мира.
Зоя только протянула руку, чтобы открыть дверь, как та Сама раскрылась и на пороге неожиданно явилась исполинская фигура Ивана Ильича Нерина. Мужчины загалдели, полезли из-за стола в прихожую, тесную из-за пальто и курток. И все, даже самые рослые и крепкие, выглядели незавершенными и узкими рядом с Иваном Ильичом. Женщины — так показалось Росанову — застеснялись, словно малые девочки, и очень похорошели.