— Как?
— Все готово.
— Приготовиться к запуску.
— Есть приготовиться.
— Запуск первого!
— Есть запуск первого!
Если двигатель не выходил на режим, диалог изменялся:
— Отчего не пошел? — спрашивали с земли.
— Заброс температурки.
— Регулировать не надо?
— Так вытяну. Холодная прокрутка!
— Есть холодная прокрутка! — отвечали с земли радостно, так как лишней работы не предвиделось.
Вот, пожалуй, единственное, о чем он «говорил» в течение целого дня.
Пока он возился на матчасти, не видя света белого (если не считать света, отраженного в стеклах многочисленных приборов), на участке, где повредили самолет и где начальником Линев, работала комиссия. И тут Чикаев высказался:
— Реактивная техника требует более современных методов обслуживания. «Поршня» идут к концу.
Комиссия проверила работу переносных огнетушителей, которые положено ставить перед самолетом во время запуска двигателей, — было высказано сомнение в их эффективности.
— А для поршней в самый раз, — буркнул Чикаев, — малые самолеты — малые заботы.
Вызвали к «горящему» самолету пожарную машину — пожарные подъехали через восемь минут. Вызвали тягач — перебуксировать «горящий» самолет в сторону, — подъехал через десять минут. Телефон в будке на аэродромной стоянке, как назло, был неисправен. В лесу обнаружились поврежденные самолетные колодки, а за павильоном — разбитые ящики из-под запчастей. Были отмечены и другие недостатки, которые к «трем шестеркам» не имели никакого отношения. И пошло и поехало!
Где-то выше мы пользовались термином «сожгли самолет». Это не совсем так. Более того, это совсем не так. Но аэродромный люд иногда позволяет себе некоторые преувеличения для занимательности рассказа.
Началась очередная «за истекший период» перетряска, пересыпка, перестановка командного состава. И привел в движение всю эту многоколесную машину один человек — Мишкин, которого, кстати сказать, отдали под суд. Свои места освободили главный инженер, начальник участка Линев, который со дня на день ждал орден за сорокалетнюю безупречную службу, начальники автобазы, пожарной команды и многие-многие другие товарищи. Сам Чик, то есть Чикаев, до недавнего времени крепко сидевший в кресле, потерял равновесие и не знал, что его ждет. Разумеется, он изо всех сил гнул линию: Мишкин — сумасшедший, свихнулся на устройстве личной жизни, на него и надо списать неприятность. А система в целом не виновата, хотя и «имеют место некоторые отдельные недостатки».
После работы начальник смены Петушенко, по кличке, как после выяснилось, Лепесток (почему Лепесток? Пусть бы уж Петушок), сказал Росанову:
— Молодец. Все нормально. Завтра я тебе про всех расскажу, введу, как говорится, в курс дела, — подумав о чем-то, он вздохнул и покрутил головой, — ну и народ у меня в смене — бандиты! Сам поглядишь.
Росанов поглядывал на Лепестка с благодарностью: Михаил Петрович не считал нужным делиться с ним своими соображениями, а только глазами сверкал. А что такое есть счастье человеческое? Это когда на тебя глазами не сверкают. Довольный своим научным определением счастья, Росанов задумался, отчего же у Петушка кличка Лепесток? Тут уж он никак не мог найти объяснения. Но Петушенко и в самом деле был Лепестком. А что за Лепесток, откуда — неважно. Лепесток — и точка.
Он вспомнил бортмеханика по кличке Теща. Почему Теща? Чья? Но вот Теща — и обжалованию не подлежит. И даже в гробу будет лежать не бортмеханик такой-то, а Теща. Да его и по имени не знала ни одна живая душа.
Росанов ухмыльнулся, поражаясь загадочности возникновения кличек.
— Не сомневайся, — сказал Петушенко, расценив эту ухмылку по-своему, — расскажу все как есть. До копейки все расскажу. До последнего пфеннига.
В ночную смену Росанов прибыл несколько раньше обычного, чтобы осмотреться и просто посидеть в техклассе — привыкнуть к стенам, как в свое время он привыкал к пилотской кабине и пульту бортмеханика. Петушенко тоже прибыл раньше — он жил рядом — и, отведя Росанова для конспирации в уголок, хотя рядом никого не было, сказал:
— Я тебе потом расскажу про каждого, как обещал, а пока предупреждаю: бойся Строгова. Старая лиса и интриган. Если кому-нибудь не сделает гадости, не заснет. Бескорыстный мерзавец. Хоть бы уж выгоду какую имел от своих подлостей. Кристально чистый гад. Расстрелял бы как фашиста вот этою рукой.
Петушенко поднял руку — Росанов вежливо кивнул, мельком взглядывая на руку. Петушенко продолжал:
— А еще лучше — зажми его и как-нибудь при свидетелях покажи, что он болван. Облей его. Хотя он мужик хитрый — на кривых оглоблях его, пса, не обойдешь. А пока осмотрись и побольше помалкивай. Окапывайся.