И он решил поменьше сталкиваться со Строговым, чтоб не обдумывать каждый свой шаг и каждое слово.
Тут появился Петушенко и, стрельнув глазами то на одного, то на другого, сказал:
— Прошу вас, Виктор Гаврилыч, на разбор.
«Тоже Витя», — машинально подумал Росанов.
Техники уже расселись на привычных местах, мойщицы самолетов — «наружные» в грязных комбинезонах и «внутренние» в белых халатах — заняли последний ряд. Разумеется, мойщицам совсем ни к чему было слушать, как разрешаются технические вопросы, но они сидели и слушали с таким видом, что со стороны могло показаться, будто и они что-то смыслят в технике, жительницы окрестных деревень. Глядя на них, вспоминались поля, луга, перелески и тихие радости сельской жизни.
Петушенко прочитал приказы, спросил замечания за прошлую смену — все промолчали — и выдал задание на ночь.
Росанов переписал номера своих самолетов, решив, что Петушенко пусть занимается общими вопросами, а ему дай бог с чисто техническими разобраться. И надо ввести в строй и дать готовность на те самолеты, которые Строгов «решил» поставить на прикол.
После разбора устроили профсоюзное собрание. Председательствовал Строгов: любил, наверное, бывать на точке вида.
Вел он собрание складно, за словом в карман не лез, лицо его дышало истинным вдохновением. Росанов пожалел, что не занимается живописью: вот бы с кого писать портрет народного трибуна.
Все, что Строгов говорил, было правильно и будто бы выражало его внутреннее убеждение. Он громил пьяниц, нарушителей трудовой и технологической дисциплины, «скрытых вредителей» и откровенных бездельников, которые не ищут работы, как голодный хлеба. Особенно досталось пьяницам. Его борьба с пьянством была так страстна, так научно обоснована, что техники, слушая его, от неожиданности как-то вдруг присмирели и словно забыли, что Строгов и сам не дурак выпить, а иногда употребляет и в рабочее время, с морозцу, нисколько не прячась от товарищей и даже от самого Лепестка.
«Молодец! — отметил про себя Росанов. — Умеет болтать».
И еще он подумал, что Строгову хорошо выступать там, где его никто не знает. Здесь же всякое его слово через минуту, когда все придут в себя, оборачивается против него и выступление превращается в фарс.
Петушенко, захваченный выступлением Строгова и вдохновленный его примером, попытался и сам выступить — жалкая пародия! — и обрушился на бездельника Дубова. Строгов вдруг перебил его, сказав ни с того ни с сего, что берет Дубова в свою бригаду на перевоспитание. Петушенко замолк на полуслове, и его глаза округлились. Строгов этим своим действием как бы показал, что передвижением личного состава смены занимается он, а не начальник. Петушенко так и застыл — понял, что Строгов его подловил и даже унизил, но заявить, что не позволит двигать людей, не мог — это смахивало бы на самодурство: докажи, что Строгов старается не для общего блага — берет разгильдяя на перевоспитание. Впрочем, все, что бы ни делал Строгов, бывало только для общего блага. Для себя он бы и шагу не ступил. Вот ведь есть такие люди, которые думают только о других.
Росанов, слушая весь этот вздор, с ходу решил вести свою политику: не трожь меня, и я тебя не трону.
После разбора, когда техники разошлись кто куда и только бригада Строгова в коридоре проводила свой «микроразбор» (это правило ввел Строгов), Петушенко подозвал Росанова и сказал:
— На «тридцать второй» движок не запускается. Что будем делать?
Такой дефект (Росанов уже все заранее обдумал) был однажды в цехе трудоемких регламентов. Случаются на некоторых самолетах самые нелепые, не вытекающие из логики явления, которые не всегда объяснишь. И это был один из случаев, ставших известным как совершенно идиотский. Росанов вел специальную книжку, в которую вклеил микрофотографии схем самолетных и моторных систем и записывал все выходящее из ряда обычного. Он даже записывал, какой инструмент нужен для устранения такого-то дефекта. Как говорится, порядок освобождает мысль. Иногда, желая произвести впечатление, перед тем заглянув в книжку, говорил:
— Возьми ключ на семнадцать открытый, звездочку на одиннадцать, отвертку под крест и длинную отвертку и пойдем на самолет.
Вот и сейчас он высказал свои соображения об этом дефекте Петушенко. Тот запомнил сказанное и вышел в коридор.
Строгов уже провел разбор. Петушенко поднял руку, когда техники собрались расходиться — все задержались, и, сделав вид, будто думает, и выдержав паузу, повторил слово в слово, что услышал от Росанова. Росанов выслушал Лепестка, даже головой кивнул: понял, мол, вас, товарищ начальник, и одобряю ваше мудрое решение. Лепесток стрельнул взглядом в его сторону, и его «пуговки» под сосульками бровей потеплели.