«Как все просто! — поразился Росанов. — А-а, плевать! Я ему благодарен уже за то, что хоть глазами не сверкает. И я не хочу усложнять свою жизнь, получая уколы от подкалываемого мною начальника. Так спокойнее. Да и вообще он неплохой малый. И сюда я прихожу работать, а не «бороться».
Он пошел поглядеть на свои самолеты и записать, где какой борт находится. По дороге нагнал бригаду Строгова.
— А где бригадир? — спросил он.
— Травит баланду в отделе перевозок. Во человек! Все знает, — сказал техник, загорелый, крепенький и ловкий, с наглецой во взгляде, по фамилии Лысенко, по кличке Академик. — А Лепесток как черт ладана боится матчасти, — продолжал Академик, — вот и нашел наконец черную лошадку. Теперь он на тебе будет пахать… Он теперь ни к одному самолету не подойдет. До чего ж он не любит запускать двигатели! Все-таки риск. Вон господин Мишкин!..
Рядом шагал скромный молчаливый сачок Дубов, взятый на перевоспитание Строговым. В его руке позвякивало пустое ведро для промывки деталей.
Академик продолжал:
— А вообще зря ты в нашу смену напросился, товарищ инженер. Один Строгов чего стоит!
«Тоже все знает», — отметил про себя Росанов.
— И ты взвоешь, и нам будет хреново. У Лепестка ведь освобождается время. А что он будет делать в свободное время? Ночью спать в кабинете начальника цеха, а потом с новыми силами ловить других спящих и вообще делать гадости. Ну зачем ты сам напросился сюда?
— А-а, там начальник глазами сверкает, — ответил Росанов.
Академик захохотал. Глядя на него, тихо осклабился и бездельник Дубов.
— А ты, малый, видать, ничего, — предположил Академик, — это ты рассказал Лепестку, как запустить движок на «тридцать второй»? Сам-то он в матчасти не волокёт.
Росанов почувствовал некоторую неловкость: с одной стороны, оно, конечно, приятно, когда поливают твое непосредственное начальство, а с другой — нельзя ведь и не пресекать таких выступлений.
— Кто идет на «тридцать вторую»? — спросил он. — Ты, Дубов?
Росанов еще днем присмотрелся к Дубову. Вежливый, тихий, симпатичный, похожий на чистенького солдатика, с восторженно-звездным взглядом. Было в нем что-то инкубаторское, неживое. И еще он спал на ходу. Петушенко не зря клеймил его позором за сачковитость.
Итак, он спал на ходу. Его лицо оживлялось разве что в столовой. Он говорил только самое необходимое, сокращая свои фразы до предела, граничащего с идиотизмом. Но больше молчал. С языком у него было вполне благополучно. Но какого черта он так близко подходит к говорящему? Похоже, хочет коснуться животом своего собеседника. И — сумасшедший ясный взгляд при этом.
Дубов казался Росанову хорошо отлаженной машиной, которая тотчас откликается на сигналы: «можно посидеть», «можно поспать», «можно подальше от начальства».
«Но ведь должен он чем-то заполнять свою голову», — думал Росанов и потом обнаружил, что Дубов читает газеты от доски до доски. Впоследствии выяснилось, что голова его забита множеством весьма полезных для жизни сведений. Он, к примеру, знал высоту Ниагарского водопада, знал, где у жука уши, знал, во сколько раз паутина тоньше человеческого волоса.
И все-таки зачем Строгову понадобилось брать Дубова в свою бригаду? Может, это он сгоряча, вдохновленный собственной речью?
А Строгов и в самом деле знал все.
Ближе к утру, когда еле засветился восток и Росанов ждал машину для запуска двигателей, Строгов, сидя в кресле второго пилота, сказал:
— А Мишкин в последнее время связался с богемой, пришел на работу от бабы и с похмелья, весь день ходил мутный-мутный. Когда запустил движки, пошел снег, стемнело. Он врубил в кабине плафон. Знаешь, как уютно в кабине, когда включен подсвет? А стеклоочистителем ни хрена не поработал. Ну а потом сунул по газам и стал глядеть на индикаторы вибрации, а они наверху, голову, следовательно, задрал кверху. Да, а еще СПУ не работало. Не работало — и всё. Ероплан стоял левой тележкой на льду, и его развернуло, когда Мишкин сунул сектора вперед. А как развернуло, то законцовкой плоскости срубило березку.
Росанов вяло слушал, глядя в форточку. Наверное, на автобазе никак не добудятся шофера.
— И тут, — продолжал Строгов, — у него в глазах помутилось, и он как бы с ума сошел из-за березки. Нет, ему не жалко было зеленого насаждения: ему другого было жалко, ему жалко было себя. Самолет сорвался с колодок и поехал. И вмазался в контейнер. Там стоял перед самолетом пустой контейнер из-под двигателя. Хороший контейнер, большой, как маленькая дача. А на нем еще металлические стяжки. Контейнер тут же размолотило в щепки работающими винтами, а Мишкин — глаза со страху во флюгер — даже двигатели не может выключить. А потом передней ногой ероплан врезался в парапет — ногу сорвало с узлов, и ероплан поехал уже на пузе, и воздушные винты завернулись в розочки. Техник сдуру, ну электрик, обесточил самолет, а клапан останова срабатывает только от электричества. Вот, товарищ инженер, к чему приводит карьеризм!