Петушенко снял с термоса крышку, постелил на пенек газету, придавил ее от ветра двумя сырками «Дружба», огурцом и куском хлеба.
— А что за человек начальник нашего цеха Прыгунов?
— Шустрый, из ранних. Ставленник Чика. За так называемые современные методы руководства его выдвинули. Умеет пилюлю позолотить и вообще мягко стелет. Чик любит товарищей, которые умеют и про Гёте поболтать, и улыбнуться, и вилку в левой руке. Но я против таких методов «сю-сю» и болтовни про Гёте и хреноте. У нас надо без обмана: нечего тратить время на рукопожатия и фальшивый интерес к здоровью жены и тещи. Пока Прыгунов только присматривается. Пока он нейтралитет.
Довольно быстро захмелели, однако Росанов, как подчиненный, был трезвее.
— …но ничего, — продолжал свой монолог Петушенко, — в неофициальной обстановке ты меня зови Григорий, но среди этих лисиц — ни мур-мур… Ничего, Витя, мы вдвоем разобьем все их козни. Они у нас взвоют. Тебя они не боятся пока, а ты, как поймаешь спящего, — сто процентов за сон на работе.
— Да я и сам не прочь придавить минут по нескольку на каждый глаз, если нечего делать.
— А мы аккуратно, грамотно. У меня ключ от кабинета начальника цеха.
— И вы думаете, они не знают про то, как вы спите в кабинете?
— Не знают. Там толстые занавески. А ты чуть что — сотня процентов. Вот я наводил о тебе справки. И что мне сказали? Сказали, что ты бесхребетный малый, что нет у тебя никакого характера, нет силы воли. — Петушенко сделал волевое лицо: — А как изменить мнение о себе? Очень просто. Режь не меньше пятидесяти, и будешь хорошим человеком, и сразу пойдешь по лесенке наверх. Мишкин отчего так скоро полез? Резал премиальные почем зря — техники воем выли. Итак, нам надо с тобой держаться вот как! — Петушенко сцепил пальцы обеих рук и, подняв над головой в пьяном восторге, сжал их что есть силы. — Ну-ка разбрось остальное.
Росанов разлил остальное.
— А от кого зависит твоя репутация? Не знаешь? Хе-хе!
Он поглядел на Росанова хмельным, хитрым глазом.
— От меня! — Он ударил себя в грудь и от удара закашлялся. — Но и от твоих подписей в ведомости на премиальные, — добавил он, больно ткнув Росанова в грудь, — ведь что думает высшее начальство? Оно ведь на матчасти тебя не видит. Оно, может, и фамилии твоей не помнит. А что оно думает? Оно думает, что, если ты не режешь премиальных, значит, тебе наплевать на производство, значит, хочешь жить спокойно…
— А я и хочу жить и работать спокойно, — влез Росанов. Петушенко только досадливо отмахнулся.
— А если режешь, то, значит, болеешь. Усек?
— Может, все это так, только…
— Никаких «тольков»! Я не первый год замужем. А ты работаешь без году неделя. Ты слушай меня. И молчи. Я, наверное, скоро поеду в загранку, а кто останется вместо меня? — Петушенко поглядел на Росанова. — Ты! Ты! Бели будешь хорошим человеком. Но пока молчок. Сам понимаешь, поездка может и сорваться. А тебе разве плохо получать на сорок рублей больше? Это не считая премиальных, а премиальные — от нового оклада.
— Это, конечно, так, но…
— Никаких «но»! Молчи! И все зависит от тебя.
«В самом деле, спорить бессмысленно, — подумал Росанов, — а работы будет так много, что времени не хватит на ловлю спящих. Сам лови, «ловец человеков».
Росанов хотел было развить идею, что когда кого-то начинают преследовать, то преследуемые тут же начинают защищаться. Получается группа, организованно действующая против преследователя. А хочешь объединения, выдумай общего врага. Но промолчал.
— Итак, Витек, — продолжал после минутной пьяной задумчивости Петушенко, — бойся техников. Запиши это. Обязательно запиши! Вот до меня был начальник смены Ваня Ломов. Хороший человек! Съели. Съели с потрохами.
В глазах Петушенко даже как будто слеза блеснула от сострадания. Он помолчал, почтив память хорошего человека. Икнул. Потом стал подталкивать соломинкой гусеницу, оказавшуюся на газете.
— Ну а что с ним сталось? — напомнил Росанов.
— Выгнали. И всё техники. Подстроили ему козу, гады, — и его поперли. «Козу ностру» то есть подстроили, а им за это чуть ли не спасибо сказали.
— Как же они подстроили?
— Да так. За Ваней был маленький грешок.
— Пил?
— Как все, не больше. Понимаешь, не мог он пропустить мимо себя ни одной бабы. Преследовал все, что двигалось. Имел любовь со всеми дежурными по перрону, с с отделом перевозок, заправщицами, мойщицами и, если обламывалось, со стюрами транзитных еропланов и официантками ресторана, я уже не говорю о женщинах, которые на раздаче в столовой. Великий был человек! Вот говорят: «Дон-Жуан! Дон-Жуан!» Щенок твой Дон-Жуан против Вани Ломова.