Все аэродромные стоянки были забиты самолетами.
Мы двинулись в гостиницу.
Что там творилось! Вы бы только посмотрели. Мест не хватало, потому что пришло много самолетов. В комнаты, что побольше, понаставили дополнительно раскладушек. Кое-кто вынужден был ночевать в коридоре, на сквозняке. Тут разве выспишься? А разве выспишься, если в комнате два или три экипажа, дышать нечем, и рядом кто-то храпит незнакомым храпом?
В коридоре нас ждал штурман. Он пришел в гостиницу одним из первых и успел захватить маленькую комнату с окном на север. Само собой, к нам никого не подселили.
— Неплохо, — одобрил Войтин, — открой форточку. Надо спать с открытой форточкой: в духоте не выспишься. Ужин заказал?
— Так точно!
Штурман открыл форточку, и все мы пошли в столовую.
— Теперь я понял, почему окна должны быть на север, — сказал он, — снега не надует — ветер-то южный.
— Молодец. Соображаешь, — похвалил Войтин.
После ужина легли спать и прекрасно выспались.
Когда Самоедская открылась, мы, бодренькие и розовенькие, пошли на самолет. Вы бы только поглядели, что творилось на аэродроме! Бортмеханики воевали за тепловые машины и топливозаправщики. А ведь не положено одновременно греть моторы и заправляться бензином, чтоб не натворить пожара. И вот лови то одну машину, то другую, а машин мало, а самолетов и бортмехаников много, и все ругаются на чем свет стоит. Чуть ли не дерутся.
А наш самолет был заправлен с вечера. Моторы под толстыми ватными чехлами еще не остыли и запустились с первой попытки. Мы порулили на старт и вылетели первыми.
— И вот представьте теперь, братцы, — сказал радист, — что человек, ради которого мы выполняем санрейс, — первостатейный мерзавец и на его совести десятки загубленных православных душ…
— Ну это уж не твое дёло, — перебил его Войтин, — ты знай клепай на своем ключе и не умничай. А то… Между прочим, мы выполняем рейс из-за трехлетней девочки-тунгуски.
Ирженин подошел к своей машине и отпер замок.
— А что у Филиппыча? — спросил Росанов. — Что там будем делать?
— А-а, так. Там собираются все, кому не лень. Это в некотором роде клуб. Однажды была учительница литературного кружка… Как же ее звали? Имя оригинальное такое. Люция Львовна.
Росанов смутился, а потом буркнул!
— И все равно я буду летать.
— Ну да. А ей нужны были какие-то ответы на какие-то авиационные вопросы. Но Филиппыч не пожелал с ней говорить и даже не вышел из своей комнаты.
Ирженин отпустил сцепление и дал газ.
— Не нравится мне твой мотор, — сказал Росанов, — работает как-то жестко.
— Ну да. Теперь она не ходит к Филиппычу. Там ведь всегда накурено, а она не может в дыму: ей, видите ли, нужен свежий воздух. Помешалась на свежем воздухе, свежих продуктах и вообще на всем «естественном». Даже импортных кур не покупает, утверждает, что их откармливают нефтью. Еще там бывает некто Сеня, ее ученик, но более процветающий на литературном фронте, чем ты. Мастер розыгрышей. Не заснет спокойно, если над кем-нибудь не подшутит.
— Зачем ему это?
— Из любви к искусству. Однажды идем с ним мимо ресторана, у входа — толпа. «Хочешь, сейчас кабак опустеет?» — «Давай». — «Гони две копейки». Заходит в автомат, звонит. У него, оказывается, тысячи телефонов и тысячи фамилий нужных людей. Обращается к директору по имени-отчеству, называет себя каким-то важным лицом и говорит: «У нас на электростанции авария, свет отключаем в двадцать два тридцать. Обзваниваем все предприятия города. Света не будет до часа». Ресторан пустеет. Иногда он пишет письмо от имени своего многосемейного, задавленного бытом приятеля к какой-нибудь знатной немолодой доярке. Пишет, что его окружают мерзавцы и подлецы, его не понимают, жена никуда не годится, начальник — враг, мешающий нашему продвижению вперед, а вот с дояркой у него было бы что-то большое и чистое…
— Веселый мальчишка, — сказал Росанов, — его еще не били?
Ирженин снисходительно ухмыльнулся.
— А что тебя связывает с Филиппычем?
— Он мой учитель.
— Вот не предполагал у него педагогических способностей.
— Учитель для меня не педагог в расхожем смысле. Как-то один мудрец сказал: «Когда я встречаю трех человек, среди них, по крайней мере, один — мой учитель». Для меня учитель — это — человек, который как-то изменил мой внутренний состав. И ему совсем не обязательно говорить слова. Помнишь Струнина? Жил в нашем дворе. Он еще однажды выручил нас. Когда нас избивал Вадик. Помнишь?