— Еще бы не помнить!
— Он тоже был учителем.
— А где, интересно, Вадик? Что с ним?
— Исчез, как детский страх с годами.
— Я его до сих пор боюсь, — сказал Росанов, — как вспомню его прекрасно поставленный голос диктора Всесоюзного радио, в дрожь бросает. Кто ему поставил голос? — Разумеется, Росанов врал. Никого он не боялся. Не из корысти врал, а из лихости.
— Вообще, — добавил он, — в таком случае Струнин был и моим учителем. Только, как мне думается теперь, слишком уж он любил мишуру. Ну, всякие шкуры, чучела, идолы. Всякие вещественные доказательства и иллюстрации своего пребывания в экзотических краях.
— Он был настоящим учителем, — возразил Ирженин, — и вся эта «мишура» необходима из педагогических соображений. Иначе мы б не бегали за ним как собачонки. Детям необходима яркая внешность, обертка. Но ведь у него яркой была не только внешность, как у некоторых «учителей». А успехи ученика тем выше, чем он выше ставит своего учителя. Я помню, когда занимался рукопашным боем, очень высоко ставил своего «сэнсэя». И все мы приписывали ему чуть ли не сверхчеловеческие способности. И только один малый относился к «сэнсэю» иронически, считал его шарлатаном и даже сумел разоблачать некоторые его жульничества. Этот юморист и насмешник был лучше всех нас подготовлен физически. Он прыгал выше своего роста и подтягивался на перекладине одной рукой. Но у него были самые низкие успехи. Струнин же был великим педагогом, только не осознавал этого.
Ирженин вел машину на грани допустимого правилами дорожного движения.
— Был у Юры, — сказал Росанов. — Эх, Юра, Юра! Какого парня убили эти тупые пьяные жлобы! Сейчас он придумывает способ не бояться смерти.
— О ней лучше не думать. Под любым благовидным предлогом не думать, — сказал Ирженин.
— Юра хочет оказать услугу человечеству. Ведь если человек не боится смерти, то его уже ничем не возьмешь. Его никак не заставишь лгать или называть черное белым.
— Юра всегда старался для человечества. Но что касается смерти, то тут любой способ «не бояться» крайне ненадежен. Тут разум, как и в любви, слаб, на него не обопрешься. Я думал о смерти. После каждой неприятности думал, а теперь плюнул. И Филиппыч о ней не думает, и Иван Ильич… ну, тот герой-бортмеханик, который не умеет связать и двух слов.
— Помню.
— Ну а что нам делать? Как помочь Юре? Ума не приложу. Беда, в которую он попал, не дает нам ни малейшего шанса найти себе утешение в том, чтобы помочь ему. Я об этом тоже думал.
— Да, это жестоко с его стороны, — ухмыльнулся Росанов, — и единственным, помню, утешением, которое я принес ему, было то, когда я уносил себя из палаты. А может, мы все-таки что-нибудь придумаем?
Было тепло, как летом. Выехали на Суворовский бульвар, припарковались. Пошли пешком. Белые фонари за голыми еще деревьями бросали свет на желтый особнячок с запыленными львиными мордами, выпростанными из стены. Поднялись на второй этаж, очутились в полутемной, для экономии электричества, прихожей, пахнущей капустой, аммиаком, жизнью от получки до получки. Внешний вид особняка мог бы нарисовать воображению одинокого прохожего другую картину: нечто навеянное русской литературой девятнадцатого века.
— Сюда, — позвал Ирженин, и Росанов увидел дверь с висячим замком размером в собачью голову. Впрочем, это оказалась фотография замка.
— Здесь не запирается вообще, — пояснил Ирженин, — и здесь разрешается вообще.
— Что вообще?
— При Александре Втором «Освободителе» в присутственных местах висели таблички: «Здесь запрещается вообще». То есть запрещается курить, стоять, сидеть, говорить… Ну а Филиппыч повесил: «Здесь разрешается вообще».
Ирженин стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул ее — Росанов опешил, словно вытолкнутый нечаянно на сцену.
Освещенная людная комната, наполненная табачным дымом, разговорами, запахом трав и кофе, была сверх всякой меры заставлена и завешана безделушками, наверное очень редкими, но, в сущности, ненужными: хвост тунца на стене, китайская бронзовая грелка для рук, приспособленная под сахарницу; портреты, скульптуры и фотографии исследователей Арктики, писателей, собак, лошадей и пингвинов; музыкальные ящички; граммофон; модели аэропланов и кораблей; восточные звери, божки и иконы. Посредине был стол и на нем самовар. На стульях и в креслах разных времен и стилей сидели представители разных народов обоего пола от семнадцати лет и старше. Самого Филиппыча среди присутствующих не было.
Навстречу вновь прибывшим задвигался полосатый и чрезвычайно толстый кобель с дрожащим обрубком хвоста. Обнюхав ботинки Росанова, он покосился на Ирженина и словно задумался: что же предпринять? Но, по-видимому, ничего путного не пришло ему в голову, потому он удалился в угол, виляя толстым задом, и рухнул там на подстилку. Падая, немножко не подрассчитал размеров подстилки — из-за лени и расслабленности — и слегка шмякнулся скулами об пол.