Ирженин подтолкнул Росанова к креслу, стоящему в углу, — тот сел и осмотрелся.
На стене висел женский портрет, и под ним сидела женщина, чем-то неуловимо похожая на портрет.
«А женщина ничего себе, — отметил про себя Росанов, — только взгляд какой-то странный — восторженно-психопатический».
«Вот не предполагал, что у Филиппыча такая артистическая обстановка, — подумал он, ухмыляясь мысленно, — впрочем, Филиппыч так долго плыл, что оброс всяким барахлом, как днище корабля ракушками. И публика непонятная. Ну что Филиппычу, к примеру, этот омерзительный юноша?»
«Омерзительный юноша», развалившись в кресле, жевал бутерброд, широко разевая рот и чавкая. Поев, стал ударять кулаком правой руки в ладонь левой.
«Наверное, ему кажется, что его принимают за боксера», — подумал Росанов.
Потом юноша выдвинул нижнюю челюсть и обвел всех присутствующих холодным взглядом.
«Он был хладнокровен, и синь его глаз отливала сталью», — съехидничал про себя Росанов.
На самом деле глаза у юноши были черные и выпуклые, как сливы.
Потом он поднял руку ко рту, собираясь кашлянуть, но не кашлянул, а стал барабанить пальцами по столу.
«Теперь он думает, что его принимают за пианиста», — не унимался Росанов.
— Чего это он дергается? — спросил он у Ирженина. — Наверное, его зачали под градусом?
— Не злобствуй.
Юноша почувствовал, что говорят о нем, и приосанился. Потом поглядел на Ирженина чуть ли не с нежностью. (Еще бы! Молодой полярный летчик и уже орденоносец.) И вдруг заговорил. Боже, что он плел! Ведь его никто за язык не тянул. Стал рассказывать, что вот сдуру женился, появился ребенок, денег нет и не предвидится, жена плачет. Работать неохота, а платить за квартиру надо. Из Москвы уезжать неохота: здесь культура. Родители не желают помогать, если не считать всяких глупых советов образумиться и вернуться в свой родной южный и очень красивый город. Хочется разбогатеть одним махом. Пробовал устроиться на студию «Мультфильм» (там заработки) — не берут, говорят: «Неграмотный». Писал рассказы — печатать не хотят, черти. Занялся фарцой — едва «не замели». Думал поехать на Север, да там ничего не заработаешь, не те времена пошли — только радикулит заработаешь, а романтики никакой. Вот раньше, рассказывал Филиппыч, романтики было навалом: копейку лопатой гребли. Устроился оформлять красный уголок в ЖЭКе — ну, всякие там портреты, стенды и графики роста, — материалы сами собой разбазарились, денежки утекли, едва ушел от судебной ответственности.
И вообще все плохо, мир устроен мерзко, подло, кругом несправедливости, коррупция, торговые работники крадут, и все крадут, кругом ложь, угнетение духа, насилие, очереди в магазинах и вообще, где тут у Филиппыча деньги — надо два рубля ребенку на молоко.
— Вон в той коробке, — сказал парень, который по подтянутости и некоторой молодцеватости мог бы быть и авиационным работником.
«Омерзительный юноша» открыл ящик из-под сигар «Медиум» со свекольнолицым морячком на крышке — заиграла музыка: английская песенка «После дождичка — хорошая погода».
Юноша дослушал песенку и сказал:
— Возьму три. Тут нет рублевых купюр.
Потом написал расписку и положил в коробку.
— А теперь пора приготовить Филиппычу ужин, — сказал «авиационный работник», глядя на часы, — я на всех готовить не стану. Вон холодильник, сами командуйте.
«Омерзительный юноша» взял еще один бутерброд и, громко чавкая, вышел.
Ирженин поднял телефонную трубку, как Росанов понял, внутреннего пользования, так как на аппарате не было диска, и сказал:
— Филиппыч, здравствуйте! Ирженин. Росанов тоже тут. Тоже кланяется.
Он выслушал ответ и добавил:
— Нет, она будет позже.
Потом повернулся к Росанову и жестом пригласил последовать за собой.
Комната Филиппыча являла собой полную противоположность гостиной: тут не было ничего лишнего, если не считать моделей самолетов.
Росанов вспомнил, что с подачи Филиппыча он оказался в списках кандидатов на борт, и еле удержал готовое вырваться наружу ликование.
— Прошу садиться, — сказал Филиппыч.